Антон Є. Третья сторона пластинки

Letters / Letters 20 февраль 2019
<p>Третья сторона пластинки. Иллюстрации Вероники Коломиец</p> (photo: )

Третья сторона пластинки. Иллюстрации Вероники Коломиец

Убить министра необходимо, считают они. Сейчас это единственный путь остановить несправедливость. Они говорят: хватит жертвовать собой — эпоха непротивления злу исчерпала себя. По головам добровольных мучеников прошли те, кто сделал этот мир еще более жестоким ко всем, кто дышит в ином ритме, не регламентированном государством.

Много дней и ночей Старик курит в своей комнате сигарету за сигаретой, размышляя о том, как именно умрет министр, пока не прочерчивает в своем воображении пути подобраться поближе и нанести удар. Конечно же, невидимый удар. Старик знает: с каждой новой смертоносной идеей жизненная сила покидает его немощное тело — капля за каплей, подобно крови из ран. Он знал, что для него начался обратный отсчет, и догадывался даже, с какой минуты. Такова была цена, старик согласился её заплатить.

Как все это началось? Мало кто помнит. И когда всех астрологов в стране, всех целителей и колдунов, разного рода хиромантов, снимателей и наводителей порчи, предсказателей судьбы, гипнотизеров и даже уличных фокусников... Всех так сходу и не перечислить. В общем всех, кто на полном серьезе считал или называл себя магами, и тех, кто просто одурачивал простаков, взяли на милицейский учет, никто не обратил внимания. Все были заняты выживанием, каждый сам за себя: нищенские зарплаты, дефицит всего, разгул преступности — когда вокруг тебя рухнул привычный, такой уютный мир, всякий зарабатывает свой кусок хлеба, как может. И никто не обратил внимания, когда одним непривычно холодным августом все эти люди исчезли из нашей жизни вообще.

А после того, как они исчезли, мир вокруг начал погружаться в хаос. Полыхнуло огнем на Ближнем Востоке, запылала Африка, Европа погрузилась в хаос бессмысленных террористических атак. Россия, Китай и Америка схлестнулись в гибридной войне нового века, войне экономической, информационной и, как выяснилось, магической. На этой необъявленной войне каждый день гибли люди, но такой, наверное, и должна быть Третья мировая, чтобы даже сам Дьявол поверил в то, что военные действия, на самом деле, не ведутся. И что люди не умирают в крови и грязи, убивая себе подобных.

И только наша страна оставалось и продолжает оставаться островком спокойствия и достатка посреди кровавого хаоса. Километры тщательно укрепленной границы. Гарнизоны специально обученных добровольцев, которые сдерживают на границе натиск беженцев и отряды вооруженных бандитов. Нет, это не мир погрузился в сумрак новой, вот уже третьей по счету мировой войны. Это наша страна ведет войну против всего мира.
И пока наши солдаты сдерживают границы, наши маги усилием нечеловеческой воли контролируют пространство и время над территорией нашей родины. Наши алхимики в тайных правительственных лабораториях трансмутируют для родины драгоценные металлы. Астрологи прогнозируют очаги напряжения извне и внутренние кризисы. Да что говорить, в каждом полицейском участке оборудован кабинет для штатного ясновидящего. И все равно находятся диссиденты, недовольные положением вещей. Такие, как Старик.

Да, диктатор и его министры накормили свой (как любили подчеркнуть они, власти) свой народ, но хлеб и зрелища теперь окончательно недоступны для чужаков. Именно они, власти, обратили в своих рабов убогих и сирых беженцев, которые в поисках лучшей жизни посреди вселенского хаоса стали в нашей стране гражданами второго сорта. А вот они, диссиденты — такие, как Старик, решили: это несправедливо. Наш мир должен быть справедливым для всех, решили они. А значит, министр умрет.

Подобно всем гениальным решениям, идея казалась простой только на первый взгляд. Но несколько решительных и сильных людей взялись её воплотить — и тогда в потайном месте, вдали от городского шума, автомобильных дорог и путей для электричек и поездов, заработал 3D-принтер.

О том, что где-то на городских окраинах существует настолько секретная нора, даже самые преданные люди могли только догадываться. Точно знали только Старик и его внучка.

Это самый дорогой 3D-принтер, который только удалось купить заговорщикам за деньги — и самый точный, который им по силам запрограммировать: миллиметр за миллиметром, как будто ткал прямо из воздуха, канавку за канавкой принтер печатал смертоносное оружие. Минута, другая, третья. Час за часом. Сперва одну сторону, потом другую. И вот уже, готово: пластинка, которая ничем не отличается от другой такой же пластинки с музыкой, за одним существенным исключением — при воспроизведении она входит в особый частотный резонанс с организмом определенного человека, одного из тысячи.
И программирует в его клетках медленную, но верную смерть.

Вот она, эта пластинка. Смертельное оружие следует маскировать наиболее невинной упаковкой: например, прекрасным альбомом Solo Monk пианиста Телониуса Монка, одного из создателей современного джаза — джаза как тончайшего музыкального искусства, сотканного из парадоксов и противоречий, рождающих во взаимодействии великую красоту. Точно также, как эти причудливые фортепианные аккорды, входя во взаимодействие с ритмом биения сердца министра, незримо убивают. И в этом тоже есть своя великая красота.

На этом рукопись обрывается, и ты откладываешь тетрадку с густо исписанными, исчерканными листами. Ты хочешь теперь послушать музыку. Конечно же, это будет Телониус Монк. И вот женские ладони уже опускают пластинку неуверенно, медленно, как бы нащупывая путь, на опорный диск проигрывателя. Запускается проигрыватель, начинает вращение пластинка. Тонкие пальцы старательно и оттого не очень аккуратно опускают иглу на край пластинки. Звучат первые аккорды I Surrender Dear.

Пластинка вращается, как планеты вокруг солнца и как Вселенная в целом — и жесткий диск в компьютере: ведь все, что находится наверху, по-прежнему подобно тому, что находится внизу, никто не отменял старинное правило подобия части целому. Да и вся эта история тоже вращается вокруг Германа, как пластинка. Не сомневаюсь, ему бы понравилось это сравнение.

Но сейчас Герману не до того — он прогуливается по Бессарабскому рынку в самом сердце города: здесь ровные чистые ряды c товарами, за прилавками румяные щекастенькие продавщицы. Ломти телятины переливаются на рыночных лотках, словно подгнившие новогодние гирлянды. Продавщицам нравится Герман, как он неспешно прохаживается между мясными рядами, опустив ладони на пряжку ремня. Лет двадцати семи, небольшого роста, подвижный, держит себя в форме, а внешности самой обычной, одет неприметно. Выбирает мясо, показывая пальцем на нужные ему куски, и торговка режет Герману ломти мяса, заворачивает в бумагу.

На лице его надменное, брезгливое выражение: Герман ненавидит сырое мясо, от острого запаха свиной крови непроизвольно дергаются кончики пальцев — слишком похоже пахнет человеческая кровь.

На этом заканчивается

Первая сторона пластинки, и начинается —

Вторая сторона

2

Темнота опустилась на городскую окраину, будто темное покрывало. Герман молча курит в темноте салона автомобиля, припаркованного неподалеку от въезда в гаражный комплекс. Прячет на всякий случай огонек в кулаке и без особых мыслей смотрит в темноту. Когда Герман затягивается сигаретой, его лицо освещается красным огнем тревоги. Над некрашеными листами профнастила (отчего забор мерцает, словно зеркало в темноте) сгорбились ветви спелых яблок, как будто чтобы получше разглядеть Германа.

— Мне 29 лет, — говорит себе Герман. — И я счастливый человек. Зарабатываю достаточно, чтобы не брать кредиты в банке и не штопать старые носки. У меня самая экзотическая профессия, в этом городе точно. У меня красивая машина и любимая жена, но можно и наоборот. Что я здесь делаю?

Большая и небезопасная с виду собака, лежащая на своем привычном месте у забора, со счастливым урчанием вгрызается в подачку, придавленную в пыль двумя мохнатыми лапами. Чавканье пса все не смолкает, и Герман подносит к лицу зодиак часового циферблата, светящийся в темноте: третий час ночи. Беззвучно зевает, потирая набрякшие веки.

В сторожевой будке на въезде в гаражный комплекс беззвучно работает телевизор, по которому показывают фильм Стенли Кубрика Убийство, как раз сцену ограбления. Поперек кровати раскинулся мертвецки пьяный сторож. Он уснул, даже не успев стащить ботинки с огромных ног. На столешнице, посреди крошек, табачного пепла и яичной шелухи, сиротливая, почти допитая бутылка водки. В забранном решеткой окне можно разглядеть машину Германа, припаркованную с той стороны забора, и даже красный огонек, то и дело вспыхивающий в темноте салона.

Автомобильная дверца с водительской стороны неслышно приоткрывается, на гравий аккуратно ступает толстая резиновая подошва. Одетый в черное Герман (плотно облегающие тренировочные брюки, спортивная куртка поверх глухого гольфа под горло, на голове шапочка) напоминает тень, которая оторвалась от спящего хозяина и теперь крадется вдоль дороги. Герман аккуратно переступает через спящую собаку. Пес опустил на передние лапы кудлатую, крупную голову и не шевелится.

Будто чувствуя чужака, сторож в своей сторожке жалобно стонет, переворачивается на другой бок, но продолжает спать. На экране телевизора грабители в масках занимаются своим делом.

Держась в стороне от фонарей, Герман пробирается к гаражному боксу номер шестьдесят шесть, до боли в глазах вглядываясь в каждое подозрительное загустение теней. Натягивает перчатки из тонкой кожи, плотно облегающие пальцы. Замки и петли он также смазал заранее, как и ворота, так что гаражный бокс впускает в свою брюхо без шума.

Герман улыбается. Замерев внутри бокса, прислушивается. Снаружи стрекочут сверчки.

Когда глаза привыкают к темноте, аккуратно, чтобы лишний раз не потревожить затхлый воздух, достает из кармана фонарик и надевает поверх шапочки. Плотно прикрывает двери бокса. Включает фонарик. И делает шаг в глубину.

Споткнувшись, Герман хватается за первое, что попадается под руку, и на него валятся стопки журналов и книг. Прикрывая голову ладонями и локтями, Герман падает на колени. Журналы рассыпаются по полу, следом на Германа падают пластинки — в конвертах и без. Фонарик слетает с головы и катится по полу, луч мечется по стенам, выхватывая из темноты какие-то ящики с коробками. Фонарик закатывается в угол, луч гаснет.
Стоя на четвереньках в полутьме, Герман шарит руками вокруг себя. Со стороны кажется, обнюхивает пол, будто собака. Не найдя фонарик, замирает на секунду и громко хлопает ладонями, облитыми черной кожей перчаток. Следом за хлопком раздается щелчок. В гаражном боксе вспыхивает свет.

Вокруг разбросаны джазовые журналы Метроном и Даунбит. С обложек улыбаются черные лоснящиеся лица распутников и пьяниц, и эти лица, как будто коллажи, составленные из разных фотографий, диссонируют с тонкими ухоженными пальцами, что легко, будто темные мотыльки, опустились на клапаны саксофонов и рояльные клавиши.

Но журналы и книги не интересуют Германа. Он бережно подбирает стопку фотографий, рассыпанную по полу небрежно брошенной колодой. Быстро подносит одну фотографию за другой близко к глазам. Наконец, тихонько смеется, довольный.

На фотокарточке за столом навсегда застыли несколько мужчин, одетых и остриженных по моде поздних семидесятых, в антураже советской квартиры. За стеклянными дверцами шкафа красуется сервиз, на стене ковер, из коврового узора глядит овечьим взглядом Есенин с непременной трубкой, а в красном углу комнаты замер наготове бобинный магнитофон AKAI, похожий на космический корабль, такой же чужеродный и невозможный посреди всего этого быта. Мужчины пьют водку и курят сигареты, узлы галстуков распущены — когда душа рвется наружу, горлу тесно в воротнике. Скоро они ударят по струнам, растянут гармошечные мехи, да как запоют.

Герман знает наверняка, что так и будет, он сразу же признал на снимке двоих: бывшего хозяина гаража и человека с испитым лицом актера провинциального театра кукол, со странной стрижкой, прикрывающей уши долгими и, похоже, давно не мытыми прядями. Душа всякой компании, дурной в особенности.

Герман переворачивает фотографию, читает подпись на обороте и ухмыляется, как лис.

«Таки дорогому другу Марчелло
от Аркаши Северного,
с пожеланиями памяти и Большим Одесским Приветом,
Киев, 31 марта 1977 года».

Герман прячет фотографию под куртку и снова прислушивается: тишина, даже сверчки затихли. Снимает с полок несколько ящиков, пока не находит коробку с магнитными пленками. Быстро перебирает коробки с катушками, подписанные твердым красивым почерком.

Где-то за забором неспешно едет автомобиль, и Герман застывает, пока звук покрышек не растворяется в темноте. Наконец, вытаскивает нужную коробку:

«Концерт 29 марта 1977 года»

— Наконец-то, — шепчет Герман, счастливый, едва сдерживая дрожь охотничьего пса. — Ну, наконец-то!

Напряженно вслушиваясь в тишину, Герман быстро и неслышно прибирает за собой: ставит на место коробки, вязанки журналов и книг, подбирает с полу рассыпавшиеся фотографии с бумагами и забрасывает за ящики. Прибравшись, выскальзывает из гаража и неслышно запирает замок.

Этой ночью от возбуждения он так и не сможет уснуть.

Утром, в своей квартире — это просторная студия с кухней, отгороженной от жилого помещения барной стойкой, за которой он завтракает, на американский манер, обретенный в Америке, Герман все еще мается полубредовой бессонницей. Каждый нерв напряжен, всякий звук режет ухо, комната кажется чужой. И правда: если бы не огромная кровать, квартиру Германа можно принять за офис небольшой хипстерской фирмы, выпускающей музыкальные пластинки — вдоль стен ряды стерильных стеллажей из IKEA, на которых выстроились пластиночные конверты, словно армия солдатиков из пластика и картона, до самого потолка. Конверты улыбаются сотнями лиц. Белых, черных лоснящихся, женских и мужских, ухоженных и небритых, красивых и очень красивых.

Отдельно, на полках в углу, сложена техника на продажу: все эти проигрыватели, мойки пластинок, усилители звука и фонокорректоры, которые теперь сводят мужчин с ума похлеще автомобилей и хронометров — на любой вкус и далеко не всякий банковский счет. Стереосистема с двумя проигрывателями Technics и микшерским пультом. Напольная вешалка на колесиках с джинсами, пиджаками и вельветовыми брюками. Ни одной книги: только несколько пухлых, изрядно растрепанных справочников на сейфе — каталоги пластиночных компаний. Единственное окно забрано массированной решеткой. На подоконнике стоит аппарат для вакуумной мойки пластинок, напоминающий патефон без трубы.

Герман, не отрываясь, смотрит на катушки с пленкой, лежащие на столе, в его глазах горит лихорадочный огонь. Пройдет еще немало времени, прежде чем он сможет наконец-то заснуть.

3

Днем чисто выбритый, заметно посвежевший Герман сжимает руль, будто удерживает пойманного зверя за рога. На Германе дорогой пиджак, под воротником стильной сорочки повязан галстук. Автомобиль подъезжает к «МакДрайву». Дождавшись очереди, Герман принимает в окошечке стаканчик с кофе.

Герман останавливает машину на обочине неподалеку от березового парка, по странной иронии, прямо под бигбордом с рекламой армейской службы по контракту. Распахнув дверцу, чтобы свежий утренний ветерок вымывал из салона дым, Герман с наслаждением откидывается в кресле, раскуривает сигару и старается ни о чем не думать, кроме дымных колец. Кольца крутятся в голубоватом воздухе, словно катушки с магнитофонной пленкой. Когда эти дымные катушки начинают свое вращение, Герман негромко хлопает в ладони: в прокуренный воздух вплывает оперная музыка — запись «Любовного напитка» Доницетти.
В который раз Герман прокручивает в уме последний разговор с Осипом Ростиславовичем — тогда, поздним вечером в квартире старике: сдвинув головы, Герман и Осип Ростиславович напряженно застыли за старомодным журнальным столиком, на фоне очень дорогого проигрывателя пластинок. Составленный из нескольких до блеска начищенных цилиндров, сверкающих хромом, проигрыватель вызывающе контрастирует с протертыми креслами. Тонкие ремни соединяют цилиндры, мигают лампы, два тонарма нахохлились железными птицами.

— Сам я раньше еще никогда не имел с ними дела, — устало признается Осип Ростиславович. — Так что, сынок, не исключено, что вместо покупателя тебя встретит полиция.

Осип Ростиславович болезненно худ, почти истощен, отчего халат может показаться размерами больше. Невзирая на немощи, у старика очень внимательный взгляд черных, немигающих глаз с огромными зрачками — наверное, из-за действия лекарств, благодаря которым Осип Ростиславович по-прежнему жив. Из тонкого орлиного носа тянутся какие-то трубки, что не мешает старику курить одну сигарету за другой.

— Понимаю, — Герман аккуратно сминает сигару в пепельнице.

— А может сложится и так, что на встречу придут все вместе — и твой клиент, и полицейские. Или вообще никто не придет, и тебе придется искать покупателя попроще. Так что, если ты уже ввязался в эту авантюру, сынок, будь уж так любезен, сделай все, что от тебя зависит. А о том, что от тебя не зависит, и волноваться нечего.

Осип Ростиславович обрывает себя на полуслове и, обессиленный, устало откидывается в кресле — к столику подходит изящная молодая женщина, поменять пепельницу. Это Зоя. Герман поднимает на нее глаза и улыбается.

Зоя устало улыбается в ответ, самыми кончиками тонких губ. Тугой хвост, волосок к волоску, как будто стянувший серые раскосые глаза к вискам. Оправа подчеркивает необычный разрез глаз, отчего очки кажутся вдвое дороже. Бесстрастный взгляд за линзами никогда не дает понять Герману, что у нее на уме.

Но Герман продолжает улыбаться, не отрывая взгляда от Зои. Он все еще улыбается, когда настойчивый стук врывается диссонансом в прекрасную, меланхоличную музыку Доницетти. Не погашая побледневшей улыбки, Герман поворачивает голову. На него смотрит в упор молодая девушка, студентка по виду, и выдувает изо рта большой резиновый шар. Горбинка на носу, черные волосы небрежно заброшены назад, шар жевательной резинки лопается на пухлых губах, отчего виноватое лицо девушки кажется Герману совершенно детским.

— Ой!
— Добрый день! — Герман изо всех сил старается не рассмеяться.
— А мы с вами доедем до метро за полтос?
— Это не такси. И я не таксист.
— Нет? — девушка выглядит слегка разочарованной, и Герман снова улыбается, чтобы приободрить ее.
— Я просто остановился здесь. Убить немного времени.
— Ну, если вам все равно нечего делать, тогда, может быть, вы подвезете меня до метро «Лукьяновская»?
— Ладно, — Герман принимает решение быстро, как и всегда. — Садись.

Девушка, похожая на студентку, легко усаживается в машину, показывая при этом красивые смуглые ноги. Герман отводит глаза и запускает мотор. Девушка бросает на Германа искоса взгляд-другой, как будто убедиться в чем-то, затем еще. Заговаривает безо всякого перехода.

— А я вас знаю. Как-то мы с моим парнем были на одной вечеринке, для своих, в промзоне на Подоле, и вы там пластинки крутили. Как говорит Степа, винилы.

Герман в свою очередь бросает на нее быстрый взгляд, внимательный и оценивающий. Конечно же, он помнит эту вечеринку: каждую песню, которую он вставлял в свой тогдашний сет, и каждое лицо — и хорошее, и не очень, для которого он играл той ночью свои пластинки. Но этой девушки, думает Герман, что-то не припомню.

— Да, было такое, —кивает неохотно. — Только ты об этом больше никому не должна рассказывать. Поняла? Степе это не понравится. Да и мне тоже.
— Но вам, наверное, все-таки можно рассказать, — удивилась девушка. — Вы ведь там тоже были.
— Мне можно, — Герман снова кивает, и опять ему приходится прикусывать готовый вырваться смех. — Я там был, да.

Автомобиль въезжает на покрытый брусчаткой Подольский спуск, и дальше говорить становится невозможным делом. Кажется, каждая деталь автомобиля принимается дребезжать. Всякий раз, когда Герман проезжает этим спуском, любуясь холмами — зелеными, черными либо белыми, смотря какой сезон, ему кажется, что это не брусчатка стучит о покрышки: это барабанят в днище молоточками и кирками десятки озлобленных гномов, которым автомобили мешают заниматься под землей своими гномичьими делами. И тогда он вспоминает Эдварда Грига: Zug der Zwerge — «Шествие гномов». Гениальная вещь, которую он так любит переслушивать на английской пластинке.

— Где вас высадить? — спрашивает Герман на подъездах к метро, когда они наконец-то проехали участок дороги с брусчаткой, и наступившая тишина принесла такое облегчение, что снова захотелось услышать звук собственного голоса.
— Прямо возле «Лукьяновской», — просит девушка и озабоченно морщит лоб. — А вы знаете, у меня не будет пятьдесят гривен, у меня немного меньше. Это ничего?
— Не надо, — машет рукой Герман. — Оставь себе.

Останавливает машину на подъездах к станции метро, в сотне метров от троллейбусной остановки. Но девушка, нет, чтобы выйти, внезапно хватает ладонь Германа и подносит к глазам, будто собираясь поцеловать ему руку.

— Давайте я вам тогда по руке погадаю, чтобы не получилось, что задаром возили.

Вырваться из ее пальцев непросто, хватка железная.

— Ладно, — усмехается Герман и раскрывает ладонь навстречу.

Кончики мягких пальцев скользят по линиям его ладони, слегка царапая ногтями кожу. Это приятно, пускай и щекотно немного. Герман терпеливо ждет, но в отработанный номер закралась какая-то ошибка. Девушка сминает лицо некрасивыми складками, поднимает глаза, и Герман читает в ее взгляде растерянность.

— Я не знаю, что это означает, — отвечает так тихо, что Герман с трудом разбирает слова. — Извините.

Только сейчас она замечает, что стиснула в липких пальцах его руку и отпускает, как будто проснувшись.

— Хорошее или плохое? — улыбается Герман, потирая ладонь.
— Вас как будто двое. Я не знаю, что это означает.
— Это означает, что я родился под знаком Близнецов, — Герман показывает на брелок с двумя зодиакальными сиамскими братьями. — Девушка моя подарила. Она у меня тоже Близнецы. А ты молодец, отработала поездку.

Девушка качает головой.

— Нет, вы не понимаете. Вы словно два человека в одном теле. И будущее для вас еще не написано. Вы сами можете его себе выбирать. Так я пошла? — спрашивает внезапно.

Герман задумчиво кивает, думая о другом.

— А кто пишет будущее?
— Что?
— Я спрашиваю, кто пишет для нас наше будущее? — переспрашивает Герман, удивленный, что говорит сам с собой, и сам себе отвечает:
— Никто этого не знает.

Третья сторона пластинки. Иллюстрации Вероники Коломиец

Третья сторона пластинки. Иллюстрации Вероники Коломиец

4

В подвале «сталинского» дома на Татарке, за толстой железной дверью — ни вывески, ни указателя, притаилась одна из лучших в городе студий звукозаписи. Герман притормаживает у въезда во двор, наметанным глазом отмечает три малолитражных автомобиля, припаркованные у подъездов, а теперь докуривает сигару и задумчиво оглядывается по сторонам. Крупных, мощных автомобилей поблизости не видно, это хорошо.
Дремлют старухи на скамейках. Женщина лет пятидесяти в домашнем халате и с высокой прической возится в садике, разбитом прямо под окнами первого этажа. С противоположной стороны двора уткнулась в свой смартфон девушка спортивных форм, издалека напоминающая Зою, поэтому Герман задержался взглядом на ее фигуре дольше обычного. Хороша!

С противоположной стороны улицы, небрежно опершись на крышу, запирал машинную дверцу ключом, по старинке, молодой мужчина одних с Германом лет, с лицом геометрически правильных черт, будто выверенных циркулем с угольником. Его лицо можно назвать красивым, но отталкивает неподвижность черт.

Интересное лицо, отмечает Герман про себя, и вроде бы знакомое. Откуда?

Герман поправляет галстук, бросает быстрый взгляд в зеркало, не замечая смутно знакомого сходства, берет с заднего сидения портфель и выходит из автомобиля. Перед тем, как нырнуть в приоткрытую пасть дверей, еще раз быстро оглядывается по сторонам. Но снова не замечает, как молодой мужчина с неподвижным лицом едва уловимо указывает на Германа подбородком, а девушка, отлепившись от своего смартфона, перехватывает взгляд и так же едва кивает в ответ.

Герман приезжает точно вовремя, его уже ждут: угрюмый охранник впускает Германа прежде, чем он успевает надавать на кнопку интертелекома — вот он какой, пуп двери.

В студии охранник ведет Германа коридорами, через рабочие кабинеты с новенькими компьютерами марки Apple и сквозь застекленные комнаты с музыкальными инструментами, названий которых не знает даже Герман, собиратель пластинок и меломан, так что ему непросто выглядеть равнодушным. Утром студия пуста — все ночные песни спеты, и Герман решает, что это добрый знак: чем меньше людей увидит его сейчас здесь, тем безопаснее.

В дальней комнате Германа поджидает покупатель: полненький, расслабленный, круглолицый господин с бородкой, залысинами и дирижерскими кудрями на плечах пиджака брезгливо пьет кофе, но сразу же включает улыбку из тридцати двух сияющих белизной зубов, как включают лампу над письменным столом, и поднимается навстречу. За свои пятьдесят с небольшим прожитых лет покупатель умудрился вырасти на один метр и, самое большее, сантиметров шестьдесят.

Обнялись, как после долгой разлуки, хотя виделись впервые.

— Кофе хороший? — Герман высвобождает ладонь из энергичного пожатия двумя руками.

Покупатель-москвич вместо ответа сгребает волосатой лапкой чек со стола.

— Отвратительный. А стоит будь здоров даже по московским меркам.
— Я думал, в этом кафе будет хорошее кофе, — зачем-то оправдывается охранник.
— Кофе, милый мой, — автоматически поправляет его покупатель, — мужского рода.
— Не всегда, — улыбается Герман. — Если кофе хороший, то мужского рода. А если так себе, оно. Легко запомнить. Рифмуется со словом «говно».

Все смеются, даже охранник. Покупатель нежно хлопает Германа по плечу, будто аплодируя одной рукой, и как бы невзначай оставляет ладонь.

— Звукорежиссер уже здесь? — Герман освобождает плечо.
— Должен быть. Присаживайся пока что. Что старик просил мне передать?

Отказавшись от кресла, Герман застывает напротив и смотрит через стол с улыбкой, в которой не прочитывается ничего, кроме вежливого безразличия.

— Он не знает вас лично и потому ничего не просил передавать. Что вполне естественно. А вот у меня есть вопрос. У старика была одна странная привычка...
— Он всегда перед тем, как послушать новую пластинку, мыл её, — перебивает покупатель. — Очень трепетно относился к иголкам и картриджам, что понятно, потому что у него была всегда самая дорогая техника.

Лучше и дороже, чем у всех нас. Кстати говоря, первая вакуумная мойка для пластинок в городе появилась именно у него. Это я привез.

— Я позову, — спохватывается охранник. — Сегодня Тарас на смене.
— В принципе, — замечает Герман, провожая взглядом охранника, — это может знать, кто угодно.

Прохаживается по студии — судя по аппаратуре, предназначенной специально для оцифровки и реставрации старых записей, и Герман не может отказать себе в любимой слабости: присев на корточки, с интересом трогает пластиночные вертушки, ощупывает кабели, разглядывает иглы, как его прадед мог бы заглядывать столетие назад в зубы лошадям на ярмарках.

Здесь любили проигрыватели фирмы Technics: несколько моделей семидесятых годов предназначались для оцифровки пластинок того времени, современная диджейская вертушка — для новодельного винила и «саморезов», как Герман называл пластинки на сорок пятой скорости, которые печатали небольшими тиражами за свой счет молодые композиторы электронной музыки, малоизвестные панк-музыканты, так и не вошедшие в историю рок-н-ролла, и ди-джеи — и продавали их прямо из багажников автомобилей. Много лет назад Герман купил несколько таких пластинок на Car Boot Sales в Сохо, и теперь они стоили немалых денег.

Замирает в восхищении у катушечных магнитофонов TEAC: блестят хромированные панели, сверкают ручки, поблескивают клавиши — индикаторные стрелки, замершие у подножия шкал, обещают меломанам неземное блаженство, только руку протяни и нажми на Play.

— Я бы с радостью остался здесь жить, — не пытается скрыть восхищения Герман.

Покупатель с любопытством поглядывает из своего кресла.

— В принципе, милый мой, несмотря на весь этот впечатляющий спектакль, вы тоже можете быть кем угодно.

А вот и звукорежиссер. Тарас привык переходить к делу без ненужных, с его точки зрения, ритуалов. Не здороваясь с москвичом, молча пожимает Герману руку и сразу же убирает обратно в карман. Высокий, худощавый, с длинными руками и ногами, Тарас несколько раз в год покупает у Германа пластинки, сразу по десять-двенадцать штук, преимущественно редкого фортепианного джаза и дорогие издания академических пианистов.

— Для меня есть что-нибудь новенькое?
— Звони на следующей неделе, — коротко отвечает Герман, и звукорежиссер кивает с пониманием.
— О, так вы уже знакомы? — соображает москвич, наконец-то принимаясь нервничать.

Герман оставляет без ответа очевидный вопрос. С улыбкой открывает замки портфеля и бережно выкладывает на стол одну из тех катушек с магнитной пленкой, которые он украл из гаража.

— Не могу, — мягко отвечает Герман. — Вот посмотрите. Не могу я быть кем-то не тем, за кого я себя выдаю. Вот именно поэтому.
На картонной коробке крупным планом надпись, выполненная четким, старательным почерком:

«Концерт 29 марта 1977 года»

— Любопытно, — покупатель склоняется над столом. — Ты посмотри только на эти буковки! Хозяин этой катушки был архитектором? Очевидно же, что набил как следует руку на чертежах. А кроме того, мой собственный папаша, земля ему пухом, как и большинство советских инженеров, был помешан на звукозаписи. Я вырос на всей этой музыке, понимаешь?
— Шансон, ребята, — зачем-то встревает звукорежиссер, — это не музыка.

У него привычка изгибаться во время беседы навстречу собеседнику, прижав локти к худым, как у борзой собаки, бокам и не вынимая ладоней из карманов — одушевленный знак вопроса. Он кивает подбородком в сторону коробки с пленкой

— Герман, а эта пленка — это мастер-лента или копия?
— Да, вы угадали, — Герман игнорирует его вопрос, продолжая с любопытством разглядывать покупателя. — Архитектор. Проектировал станцию «Площадь Льва Толстого». В том числе.
— Так это Марченко? — негромко переспрашивает москвич, и улыбка Германа теплеет наконец-то.
— Приятно вести дела с профессионалами.

Махнув рукой, Тарас отходит в угол, где бобинные магнитофоны, и задумчиво проверяет коммутацию, нежно касаясь проводов кончиками пальцев. Не выбрит, неухоженный, в старой ношенной одежде, но тщательно следит за руками.

— Да, Тарас, все правильно, — дуэль закончена, Герман наконец-то обращает на него внимание. — Это пленка — мастер. А цифровать будем с магнитофона AKAI.
— А почему именно AKAI? — москвич-покупатель нежно касается коробки с катушкой кончиками пальцев.

Нет нужды продолжать спектакль, но у Германа прекрасное настроение. Так же молча достает из портфеля фотографию и кладет на стол рядом с катушкой, наблюдая, как покупатель и звукорежиссер склоняются над снимком, не притрагиваясь к нему. Заинтригованный звукорежиссер изогнулся сильнее обычного.

— Смотри-ка, это же Аркадий Северный за столом! — удивленный, присвистывает режиссер.
— А говорил, Тарас, что шансон — это не музыка. — Теперь Герман одаривает снисходительной улыбкой и его тоже, так хлопают по плечу. — Фотография сделана в квартире Александра Марченко. Запись второго киевского концерта Аркадия Северного состоится на следующий день, 29 марта. Допустим, что мастер-копия была записана именно на AKAI, принадлежащий Марченко. Потому что только у Марченко был аппарат такого класса. Концерт у Григория Бальбера записывался на «Юпитер». Все это хорошо известно.
— Как хранились эти пленки, в каких условиях? — Тарас вспыхивает спичкой, слова от возбуждения путаются во рту.
— Боюсь, у нас с тобой только одна попытка. А потом пленка может посыпаться.

Звукорежиссер напряженно молчит, не отрывая взгляда от фотографии. Герман снова лезет в портфель, и под испытывающим взглядом покупателя кладет на стол, рядом с фотографией, еще одну катушку.

— Марчелло был педантом, — пожимает плечами Герман. — Как и все коллекционеры. И когда он делал записи на свой драгоценный AKAI, всегда выставлял один и тот же уровень записи. На всех пленках. Неважно, это были записи с пластинок или мастер-ленты. Так что, Тарас, настраивай все свое хозяйство вот по этой катушке. А потом, с теми же настройками, оцифровывай мастер-копию. У тебя только одна попытка.

Звукорежиссер задумчиво кивает в ответ.

— А фотографию, — бросает покупателю Герман, — можете оставить себе. Вместе с катушками. Будем считать, бонус.

Покупатель-москвич улыбается и кивает.

— Но есть еще одно.

Герман внимательно заглядывает в глаза поочередно одному и другому.

— Никто и никогда не должен узнать, что эти пленки принес сюда я.

К его удивлению, москвич хохочет, театрально задрав к потолку козлиную бородку.

— Милый мой... — произносит, отсмеявшись. — Мне самому придется как-то объяснить в Москве, откуда они у меня. Я уже не говорю о том, что никто и никогда не должен узнать, что я совершил переход.

5

У Зои тонкие, красиво очерченные губы. Всегда плотно сжатые, сейчас размыкаются в улыбке. Смотрите — кончик языка легко проходится по губам: верхняя, нижняя.

— Мобильный телефон Зои по-прежнему оставался вне зоны доступа, — читает Зоя вслух этот самый текст. — Они не виделись почти неделю, не спали без малого месяц и никогда, почему-то подумал Герман, не просыпались вместе: он всегда вызывал для Зои такси, потому что боялся садиться за руль, разморенный любовью и коньяком, которым взбадривал себя для новых подвигов. Герману казалось: если бы это однажды произошло, в их отношениях поменялось бы многое и сразу, но отчего и что именно, еще не знал.

Зоя откладывает густо исписанные бумажные листки и глядит безо всякого выражения в унылое, вне зависимости от времени года, больничное окно.

6

Следующим днем Герман пересекает двор дома, в котором живет Осип Ростиславович. Пока старик-коллекционер в который раз лежит в больнице, Зоя приглядывает за квартирой. Герман останавливается у подъезда докурить измочаленную сигару. На скамейке прямо и строго застыла старуха в легком пальто — несмотря на жару, застегнутом на все пуговицы, и какой-то легкомысленной шляпке в духе диксилендов: Герман видел такие на обложках джазовых пластинок тридцатых годов. Старуха кивает Герману головой и манит его ссохшейся, будто куриная лапка, ладошкой.

— А я вас помню, молодой человек, — квакает старуха. — Вы ухажер внучки бедного безумного Осипа.
— Добрый день, — сухо здоровается Герман.
— И так как я хорошо относилась к бедному безумному Осипу, я должна сказать вам, молодой человек, просто обязана сказать, потому что вы мне почему-то симпатичны — эх, будь я младше лет хотя бы на тридцать, но не важно, молодой человек, не важно, так вот, бросайте вы эту свою Зою, потому что у вас с ней счастья не будет, эта ваша Зойка — блядь.
— Что? — оторопел Герман. — Что вы несете?
— Та еще блядина, да, — веско кивает шляпкой старуха. — От нее мужики так и выходят, а я здесь весь день сижу и наблюдаю — так вот, я вижу, что ни один не заходит, все только выходят, а это означает, молодой человек, что все они заходят в квартиру бедного безумного Осипа ночью, и что ваша ненаглядная Зоя устроила там самое настоящее гнездо разврата. Бабы, впрочем, тоже выходят, а это означает, молодой человек, что эта ваша Зоя, кроме того, что она...

Герман бледнеет.

— Ну, все. А ну-ка, захлопни свой рот, старая ведьма.
— А то что будет? — старуха с вызовом выставляет вперед тщательно выскобленый подбородок.

Герман смеется: он мгновенно вспыхивает от злости, похоти или обиды, но также умеет моментально обуздать себя.

— А то я в инквизицию позвоню. И тебя сожгут.

Все еще возмущенный, на высокооктановом топливе злости Герман взлетает по ступеням на третий этаж и звонит в знакомые двери, как у всех коллекционеров, с которыми Герман ведет дела, больше похожие на двери банковского сейфа, чем частной квартиры.

На пороге Зоя: затянутая в плотно облегающие фигуру черные джинсы и гольф, Зоя кажется почти что голой — словно подчеркивая сходство, у ее длинных ног трется черная кошка. Кошка узнает Германа и уходит вглубь квартиры. Ни слова не говоря, Зоя исчезает следом за кошкой. Герман заходит в квартиру, закрывает за собой двери на оба замка и только теперь замечает, что большое зеркало в прихожей занавешено простыней. Словно растеряв разом и силы, и злость, Герман приваливается спиной к двери, он растерян.

— Осип Ростиславович...

Ему хочется обнять Зою, прижать ее голову к своему плечу, но Герман знает, что нельзя, и опускает руки в карманы.

— Этой ночью, — бесстрастно кивает Зоя. — В полчетвертого утра.

Герман вспоминает прошедшую ночь в гаражном боксе, луч фонарика мечется по стенам, выхватывая из темноты какие-то ящики с коробками, вязанки журналов и книг. Сам он лежит на полу, придавленный макулатурой и ящиками магнитных пленок.

— Вот оно что, — бормочет задумчиво.

Они стоят посреди гостиной с занавешенными зеркалами. Несмотря на все старания украсить дедовский быт, Зое не удалось изжить ту ауру обреченности, которое обретает жилое пространство с навечно застывшим временем. Три стены занимают стеллажи: от пола до потолка — пластинки, пластинки, пластинки, порядка полутора тысяч записей оперы, от Венеции до Шанхая. Обои на четвертой стене поблекли. Паркетины под ногами истерлись. И когда бы не приключилась эта история, мебель в стиле восьмидесятых годов к тому моменту безнадежно выйдет из моды.

Но теперь, когда Великий Старец умер, все должно перемениться. И что самое гадкое, думает Герман, никто не знает, куда.

Неслышно втягивает ноздрями знакомый аромат духов, запах каких-то степных пряных трав (из пакетов, которые Зоя хранит в шкафу, чтобы отпугивать моль и не позволить поселиться в складках одежды пыльному душку), вдыхает запах ее гладкой кожи и тугих волос. Ну, вот и началось, думает Герман, мир меняется прямо на глазах. Теперь этот запах становится иным, и чем дальше вдыхает Герман, тем сильнее горчит дымный запах трав. Тем чужероднее кажется аромат духов. Что-то закончилось этой ночью со смертью старика, чего никогда не вернуть.

Внешне холодные, отстраненные до надменности, внучка и дед понимали друг друга без слов, и Герман иногда спрашивал себя, как могло так получиться, что они допустили в свой круг его, человека совершенно иного по внутреннему укладу?

Герман опускает голову и пытается заглянуть в ее глаза, будто в надежде прочитать в своем отражении ответ. И видит: теперь у Зои черные зрачки, огромные, во весь глаз — как у покойного Осипа перед смертью.

— У тебя теперь глаза, как у деда, — от неожиданности Герман отшатывается на шаг назад. — Огромные черные зрачки. У тебя же зеленые глаза. Как такое может быть?

Зоя пожимает узкими плечами так, как умеет только она. Сперва одним плечом, потом другим. Тонкий гольф обтягивал ее ключицы, как вторая кожа.

— Это всего лишь новые линзы. Я разбила очки в больнице, когда... Когда.
— Ясно, — отвечает Герман, в который раз чувствуя себя рядом с ней полным мудаком, но теперь как-то особенно по-дурацки.
— Кофе? — Зоя стоит перед ним, красивая и стройная, как будто для того, чтобы он как следует запомнил напоследок.
— Нет, спасибо, — Герман привычно опускается на диван, лезет в карман и бросает рядом, на клетчатое покрывало дивана, конверт.
— Успешно решил свое дело? — по-кошачьи подобрав ноги, Зоя усаживается в кресле напротив.
— Да, я нашел мастер-копию. И уже продал. Здесь есть доля Осипа, — подбирает с дивана конверт и протягивает Зое. — То есть, получается, уже твоя доля.

Зоя снова двигает плечами, будто ее передергивает.

— Не стоит. Это были ваши личные дела с Осипом, а я здесь ни при чем. И потом...

И потом, она еще получит с москвича вдвое за обратный переход — все же после смерти старика обстоятельства изменились, но Герману о втором конверте знать не обязательно. К тому же... Пусть это станет ее маленьким подарком напоследок. Стоит признать, думает Зоя, я не всегда обращалась с ним справедливо.

— Да, я помню, — уголки рта дрогнули едва заметно раз-другой, но в целом он держит себя в руках твердо. — Это кража. Ты не хочешь брать грязные деньги. Но ведь это деньги Осипа. Возьми. На похороны.
— Я решила уже этот вопрос. И кстати.

Рядом с проигрывателем — стопка пластинок, очень удобно, все любимые записи под рукой. Зоя перебирает пачку быстро и ловко. В последние недели Осип Ростиславович нередко просил отыскать то одно, то другое, но заводил пластинку только сам. Это особенное удовольствие, и одно из последних, получается. Наконец, Зоя находит и подает Герману диск.
Нарисованный на обложке Телониус Монк в кожаном летчицком шлеме тревожно глядит вперед, белое кашне черного денди развевается на ветру флагом поражения. К 1964-му году, когда была записана эта пластинка, Монк уже растерял свой божественный дар, но все еще мог бы уместить рыхлое тело в кабине самолета. Но вот в 1979-м, когда альбом переиздали в Японии — уже навряд ли.

— Подарок от Осипа. На память. Похороны послезавтра, в девять, в крематории на Байковом.

Герман принимает подарок, пожимая плечами, но не успевает высказать сухое слово благодарности, потому что в прихожей неприятным стариковским голосом дребезжит звонок.

— Ждешь гостей? — Герман быстро убирает конверт с деньгами обратно.
— Да, — будничным тоном, будто предлагает еще одну чашечку кофе, ошарашивает Зоя. — Это Савельев.
Савельев! Герман поднимается с дивана, стискивая в карманах пиджака кулаки. В животе холодеет, как бывает перед дракой. Зоя протягивает обе руки ладонями вперед, словно успокоить Германа тем, какие гармоничные линии ее судьбы и сердца, а значит, нечего бояться.
— Это совсем не то, что ты подумал. Пожалуйста, успокойся, это по поводу коллекции: он позвонил буквально за полчаса до твоего приезда, я просто не успела тебя предупредить.
— Стервятник, — в который раз рядом с Зоей заставляет себя беззаботно усмехнуться Герман. — Ну да. Вот ты и решила вопрос с деньгами. Которые на похороны.
— Герман, ты уже взял себя в руки? Это хорошо. А теперь мне придется впустить гостей.

Звонок протарахтел еще — пронзительно и нетерпеливо. Герман вытаскивает кресло из его уютного угла безжалостно, так что кресельные ножки извлекают из паркета неприличный звук, и усаживается посреди комнаты поудобнее на свой продавленный трон. В голове все еще плывет, как бы теперь не наделать глупостей. Из прихожей глухо доносятся голоса — неискренние и негромкие, как и полагается говорить в квартире покойного гостям, что пришли не из сочувствия, а по собственному интересу.

Гости проходят в комнату, с той же напускной скромностью, бочком, что им не свойственно, если судить по внешнему виду.

Савельев похож на покупателя-москвича: носит круглое лицо, которое только на первый взгляд кажется простоватым — за блеском близко посаженных глазок, как будто всегда готовых дружески подмигнуть, скрывается личность недоверчивая и жесткая. И все та же маскировка для легковерной богемы, только вместо артистических кудрей Савельев отращивает мотоциклетную бороду, а вот голову брет. Пиджаку предпочитает «косуху» черной кожи.

Второй гость — подтянутый и тренированный, похожий, скорее, на военного или полицейского из бывших, еще дореформенных ментов, чем на типичного собирателя пластинок. Впрочем, кто их только не собирает теперь. Взгляд внимательный и не очень добрый. Делает широкий шаг вперед и первым протягивает Герману руку.

— Павлов Сергей Петрович. Для вас просто Сергей.

Рука на ощупь жесткая, пожатие — твердое.

— Герман Гагарин, — Герман уже спокоен, улыбается холодно и вежливо.
— Осторожнее, Сергей Петрович, — хохотнул Савельев. — Это акула. Руку откусит по локоть.

Герман внимательно разглядывает собеседника, чью руку должен был, по словам Савельева, откусить по локоть, и все пытается вспомнить, откуда же он, Герман, может его знать.

— Не думаю, что все настолько страшно, — сдержанно улыбается в ответ Павлов.
— Кофе, господа? — вовремя встревает чуткая, как всегда, Зоя, и Павлов уверенно, степенно кивает за двоих. — В таком случае, я вас оставлю ненадолго.
— Ну, как же так, не акула? — Савельев даже не пытается спрятать обиду и злость. — Или вы сюда пришли исключительно выразить свои соболезнования Зое Михайловне? Да она спит и видит, как бы ей избавиться от всего этого барахла. А вы пришли... Я знаю, зачем вы пришли — чтобы задрать цену. Вы ей нарочно сказали, что эти пластинки стоят дороже, чем я могу ей за них заплатить.

Внешне бесстрастный Герман продолжает сидеть в своем кресле, забросив ногу на ногу — спокойно смотрит на Павлова в ожидании, когда же Савельев кончит зубы заговаривать: он не главный здесь. Павлов все это время точно также молча рассматривает Германа, без стеснения, в упор, с любопытством.

— Вы сами себя накручиваете, Олег. Меня не интересует эта коллекция. У меня нет покупателя на нее. Я и не собирался ставить вам палки в колеса.
— А что вы здесь делаете тогда?
— Пришел вернуть вам старый долг, — Герман поднимается из кресла, достает конверт, отсчитывает несколько купюр и протягивает Савельеву. — И вы, кстати, поставили меня в неловкое положение. Ну да ладно, Олег. Я сам виноват.
— Я вам не верю, тут что-то не то, тут что-то другое совсем.

Деньги, впрочем, берет и быстро прячет в карман «косухи». Глядя на эти суетливые движения, Герман думает о том, что Савельеву страшно стоять рядом с этим непонятным Сергеем Петровичем Павловым. Но почему? Что между ними и что происходит здесь, сейчас? Не вынимая из карманов рук, Герман подходит к Савельеву вплотную, лицом к лицу, и наклоняется к самому уху. Савельев делает шаг назад, но Герман тянется за ним следом, как будто собирается поцеловать, и шепчет на ухо. Павлов, не стесняясь занавешенных зеркал, запрокидывает голову и сочно, заливисто хохочет.

— Да, все верно. Боюсь даже, как бы не обоссался тут прямо на ковре, от страха.
— Как собака, — кивает Герман. — Да.
— Что? — переспрашивает ошеломленный Савельев.
— Всего доброго, господа, — оборачивается Герман уже в дверях, не дождавшись Зои и, сам того не желая, передразнивая это её «господа». — Савельев, держите себя вежливо с Зоей Михайловной. Все мы очень уважали Осипа Ростиславовича. А ей нужны сейчас деньги. Сами понимаете. Ну, прощайте.
— Герман Александрович! Задержитесь на минутку! Вы забыли ваш подарок.

Стараясь спрятать удивление, Герман нехотя поворачивается и принимает из рук Павлова и в самом деле забытую на диване пластинку. Какой странный день, думает Герман.

— Скажите, — спрашивает Павлов, — а вы что же, и правда меня не помните?

7

Сумеречные тени ложатся на ковер на полу и на стены, обшитые доской, на стеллажи с пластинками, на журнальные столики с пепельницами, коробками от сигар, недопитыми стаканами и чашками — бархатные тени сумерек в киевском пригороде. Ничего лишнего, только по стенам в застекленных рамах развешаны конверты особенно дорогих пластинок из коллекции хозяина дома.

В креслах напротив расслабленно сидят Герман и чудовищно пухлый молодой мужчина: у него моложавое лицо с двойным, нет, тройным подбородком, отчего кажется — в кресле посасывает сигару не человек, а чудовищных размеров оживший пупс катает во рту соску. Это Антон Аркадьевич —большой пизды колпак с таможни, как охарактеризовал Антона Аркадьевича старый приятель Германа Капитан: и в самом деле капитан футбольной сборной. На проигрывателе вертится виниловый диск. Сигарный дым и еле слышный баритон Скотта Уокера обволакивают Германа.

— И когда арестовали ваш груз? Тридцатого, вы вроде бы говорили?
— Побойтесь бога. Какой там груз. Так, коробка с пластинками.
— Я так и думал, — усмехается Антон Аркадьевич, — что речь идет о пластинках. Все как с ума посходили на этих пластинках.
— Ну, знаете. Не мне вам говорить, что каждый зарабатывает, как может.

Большой пизды колпак с таможни по имени-отчеству Антон Аркадьевич какое-то время вдумчиво, со значением разглядывает Германа сквозь клубы дыма. Очевидно, один из способов произвести впечатление на подчиненных и простаков.

— Побойтесь бога, — ухмыляется, наконец. — Как вы любите говорить. Я ведь прекрасно понимаю, что оказываю услугу не вам, а Капитану. Но вот скажите, а что, коллекционные пластинки и правда выгодное сложение сейчас?
— Только если вы любите музыку. А так, конечно же, старопечатные издания. Либо живописные подлинники.
— Я вас услышал. Вам позвонит мой помощник, Миша, и сообщит, где и когда вы сможете забрать вашу коробку с пластинками.
— Спасибо!
— Не стоит благодарностей, — несмотря на вес, таможенник легко выбирается из кресла. — Точнее, поблагодарите лучше Капитана.

Герман встает следом, вешает на плечо свою сумку с пластинками и спускается по лестнице в просторную гостиную загородного дома. Деревяные ступени негромко поскрипывают под ногами, голос Скотта Уокера тяжелой бабочкой порхает над гостями. В гостиной точно также обшитые доской стены, на которых абстрактные полотна перемешаны, как памятные магниты на холодильнике, с постерами старинных фильмов — американских вестернов и мелодрам из Европы, где знают толк в мелодрамах. Картины будто окна в другие миры, афиши потемнели от сгущенного времени, но прекраснее всего сад за огромным окном: манит, как далекий свет. Еще шаг — и Герман в этом чудесном саду.

Герман делает этот шаг навстречу свету и вступает в лужу натекшей крови.

Все, кто были в комнате, теперь мертвы. Тучный Антон Аркадиевич, как прибитый к берегу тюлень, завалился огромной тушей набок. Неподалеку раскинул руки будто для последних объятий его помощник Миша. Пытаясь дотянуться за откатившимся подносом, как будто увидел в этом последний и самый важный смысл, растратил последние минуты жизни официант. И запах крови, который не перепутать, смешался с дымом пороха и дорогих сигарет. Наверное, теперь наступит его, Германа, очередь — причем прямо сейчас: чья-то жесткая рука хлопает по плечу.
Это Капитан: высокий, загорелый, седой, но с моложавым лицом, улыбается, как всегда — знаменитый спортсмен, красавец, миллионер.

— Что-то на тебе лица нет, — несмотря на улыбку, Капитан смотрит серьезно. — Что, не смогли договориться?

Герман оглядывается по сторонам — в комнате все, как прежде: гости выпивают небольшими компаниями, переплывая гостиную от одного скопления нарядно одетых мужчин и женщин, раздетых с выдумкой, к другому, общаются неспешно. Вот торопится официант с подносом шампанского. Мертвая молодая женщина в стильном платье цвета крови, как продолжение густой татуировки на спине — узкой, изящной, и на хрупких предплечьях, сейчас смеется, счастливая и вполне живая. Кот Капитана, откормленная серо-полосатая приблуда по кличке Пеле, глядит презрительно на гостей из своего угла. Капитан принимает с подноса два бокала и подает один Герману.

— Ну, что ты. Обо всем договорились. Спасибо тебе большое.
— Отлично-отлично, — кивает Капитан глотку шампанского и словам Германа. — Всегда готов помочь. Идем-ка, выйдем в сад, сейчас будет готов отличный гриль.
— Спасибо. Но я не ем мяса.

Капитан, не снимая ладони с плеча, подталкивает Германа к выходу.

— Да помню я, помню, специально для тебя там готовятся овощи и рыба.

В саду, и правда, ухоженном и прекрасном, где деревья кланяются гостям, поднося в дар свои плоды, официант сервирует расставленные под навесом столы с закусками. Здесь же смонтирована небольшая саунд-система и дожидается Германа стол с двумя проигрывателями, тоже под навесом. На пороге дома Герман оглядывается: за спиной все по-прежнему — все живы, нарядны, изысканны. Устало проводит рукой по лицу.

— Спасибо, Капитан. С удовольствием. Часа через два, когда сделаю перерыв. Тогда можно и поесть.
— Отлично, я прослежу, чтобы ты не помер с голоду и не упился раньше времени. И кстати, что я тебе должен за работу?
— Забудь, — смеется Герман. — Какие деньги? Это мой подарок.

Капитан улыбается еще шире и, раскинув руки, пускается в пляс по тропинкам сада.

—А те-е-е-п-е-е-е-е-е-рь, — кричит Капитан нараспев, как ярмарочный зазывала. — Та-а-а-а-нцы-ы-ы-ы-ы-ы-ы!

8

Ночью, счастливый, Герман хохочет на заднем сидении такси, глядя на мельтешение огней за окнами. Отчаянно и весело подавая сигналы света, которые наверняка что-то означают (причем наверняка нечто нужное и важное, да расшифровывать лень), летит навстречу его такси неспящий город. Несется прямо в лобовое стекло со всеми его мостами, новостройками, эстакадами, памятниками, помпезными станциями метро, старинными особняками, витринами магазинов и кафе. Огни мелькают все быстрее и быстрее, и это счастье, это боль, и это — любовь. Нет ничего прекраснее мчаться летней ночью, восторженным и немного пьяным, в такси над Днепром, через мост, переброшенный с одного берега Киева на другой. Нет и не будет. (Продолжение следует) 

Article rating:

vote data

Write a Comment

You have to be registered in order to comment on articles and send messages directly to the editorial team. Please login or create a free user account.