Третья сторона пластинки. Часть четвертая

Letters / Letters 17 апрель 2019 / Антон Е (author)
 (photo: )

Протокол допроса попаданца первой категории.

Т — террорист с имплантированной фиктивной личностью и ложными воспоминаниями. Обезврежен до приведения в действие триггера.

Имя: Герман Гринберг (Гагарин).
Предполагаемая дата рождения: 1985.
Дата имплантации: уточняется.
Дата перехода: уточняется.
Дата ареста: информация засекречена.

Ответ: Да, вы правы. Это ранение из автомата АК-47. Не было никакой арматуры. Детства тоже. Но это пока еще. А ранили меня на войне.
Вопрос: О какой войне ты говоришь, сынок? Посмотри-ка на меня!

Больше всего Герману хочется, чтобы его развязали, немедленно: пройтись по комнате, сунуть руки в карманы, потянуться сладко, выманить сигарету из пачки — отследить с любопытством собственные движения, вспомнить забытые привычки. Открывать себя заново, как путешественник новый город. Но сейчас приходится отвечать на вопрос, и Герман негромко отвечает. Говорит он теперь тоже по-другому. Не отрывисто и коротко, как раньше, а тихо, не торопясь, словно пробуя на вкус всякое новое слово.

Ответ: Я говорю о войне на востоке. Война началась в апреле 2014 года, через пять месяцев после второго Майдана. Российская Федерация аннексировала Крым, а руками местных сепаратистов, которых поддерживали наемники из России, объявила часть Донецкой и Луганской области самопровозглашенными республиками. Я сразу же записался добровольцем, бросил все, что у меня было, продал машину, и по...
Вопрос: Второй Майдан? А что, разве был второй Майдан?
Ответ: Разумеется. Первый...
Вопрос: На моей памяти, был только один. Он начался в апреле 1995 года после того, как рухнули трасты.
Ответ: Что такое трасты?
Вопрос: Не помнишь?

Хотелось засмеяться, но нет, и Герману нравится, как легко, оказывается, он может контролировать свои эмоции.

Ответ: Ну, что вы, в девяносто пятом я еще в школу ходил.
Вопрос: Трастами назывались финансовые пирамиды. Ты ведь знаешь, что такое финансовая пирамида, что это означает? Прекрасно, в таком случае, продолжим. Украинцы, и без того обворованные своим правительством, несли в трасты свои последние деньги. Только на Донбассе организаторы трастов ограбили людей на 28 триллионов рублей! Даже с учетом бешеной инфляции, сумма была совсем недетской, следует согласиться. И тогда обманутый народ вышел на улицы. Бои в правительственном квартале начались в конце марта 1995 года. Уже второго апреля люди брали штурмом администрацию президента и парламент, а по ним в упор стрелял спецназ.
Герман: Нет! Не было этого!

Побледневший Герман, забывшись, порывается вскочить с кресла, и пластиковые наручники больно впиваются в запястья.

Но ведь этого действительно не могло быть, потому что тем морозным утром второго апреля, когда спецназ якобы расстреливал горожан на улице Грушевского, Герман прогуливался с родителями по Владимирской горке. Ему исполнилось одиннадцать лет, и это был предпоследний день рождения, проведенный по ритуалу, однажды заведенному его отцом, Шурой Гринбергом: папа умер на следующий год. Ритуал заключался в том, что они съедали по куску торта с чашечкой горячего шоколада в кафе «Крыжинка», что на углу Крещатика и Европейской площади (мать с упорством, которое с годами раздражало Германа все сильнее, называла её «площадью Ленинского комсомола»), а затем отправлялись гулять по дорожкам Владимирской горки.

А как же Америка, спросил себя Герман, и понял, что никакой Америки в его жизни не было, и отца он потерял больше двадцати лет назад — может быть, сейчас его старик и обретается в каком-нибудь небесном Бруклине, кто знает: пьет портвейн в компании своих любимых Боба Марли и Йена Кертиса.

Вопрос: Ну как же не было? Конечно же, было, молодой человек! Я сам тому живой свидетель. Вся эта чудовищная инфляция в стране — а если ты не помнишь, так я тебе напомню, что деньги обесценились до того, что буханка хлеба стоила несколько миллионов, вся эта нищета случилась из-за того, что во главе главного банка страны стоял банкир Грущенко.
Ответ: Минуточку! Так ведь как раз Грущенко возглавил первый Майдан и стал президентом в 2004 году. Мне было двадцать лет, я стоял там, со всеми, и я все прекрасно помню! И оранжевые ленты, и песни, и весь этот дух единения — все это было очень волнующе. Наверное, это самое яркое впечатление в моей жизни.
Вопрос: В 2004 году Грущенко сидел в тюрьме, отбывая двадцатилетний срок. Сейчас он уже вышел, разводит пчел в своей Хотяновке — говорят, рыбку ловит и мемуары пишет. Причем, как я слышал от... Неважно, от кого, пишет их с грамматическими ошибками. Этот вороватый банкир оказался настолько глупым, молодой человек, что надеялся договориться с новой властью и откупиться, поделившись награбленными миллиардами. Не тут-то было! Вот Бучма сразу все понял, что пощады не будет, что ни за какие деньги не откупишься, и сбежал.
Ответ: Куда сбежал? В Ростов, что ли?

Герман смеется, неприятно наморщив лицо: кровь ссохлась в тугую корку на небритых щеках и подбородке — больно. В ванной шумит вода. НеЗоя слушает, не шевелясь, слово боится пропустить.

Вопрос: Совершенно верно, молодой человек, в Ростов.
Ответ: Вообще-то в Ростов сбежал президент Бурдюкович в апреле 2014 года. А Бучма никак не мог сбежать из страны в 1995 году, потому что через четыре года его второй раз выбрали президентом. Что-то у нас тут с вами не сходится, Семен Петрович.
Вопрос: Васильевич.
Вопрос: Что? А, да. Точно, Семен Васильевич.
Ответ: Молодой человек! А о том, что отменили результаты приватизации, вы тоже не слышали? После того, как приватизированные предпрития вернули в собственность государства, Приморский и Махмедов, собственно, и попытались собрать людей на так называемый второй Майдан, но люди за ними не пошли. Да и как они могли пойти после того, как олигархи разворовали страну? Приморский добился экстрадиции в Израиль, а вот Махмедов сел на пожизненное, и до сих пор, кстати, сидит — и поделом, после всего того, что он наделал.

— Семен Васильевич! — почтительно напоминает НеЗоя. — Время!

Отмахнувшись, старик закуривает новую папиросу.

— Подожди, доченька. Мне такие интересные экземпляры еще не попадались. Сама послушай, из какого жуткого, кошмарного мира он к нам попал! В голове не укладывается, что люди могут так запустить свою страну. Так что пока все не расскажет, я вас с урока не отпускаю.

Ответ: А когда приватизированные предприятия вернули в собственность государства, мы пригласили на руководящие должности в сельское хозяйство и на производство иностранных специалистов. Конечно же, это было самое трудное, потому что иностранцы боялись приезжать в страну, где только что произошла революция. Разумеется, приехало много авантюристов и проходимцев, но они со временем отсеялись. В общем, заводы мы подняли, все заработало. Конечно же, если бы не помощь президента Заппы, всем нам пришлось бы не сладко.
Вопрос: Что? Заппа? Фрэнк Заппа? Президент Украины? Но это же бред.
Ответ: Во-первых, не Украины, а Соединенных Штатов Америки. А во-вторых, ты мне еще больший бред здесь рассказывал, что президентом Украины стал вороватый банкир Грущенко. Каждый школьник знает, что в 1992 году на президентских выборах в США победил Фрэнк Заппа, хотя журналисты немало потешались на эту тему — например, в газетах писали, что после Рейгана и Заппы следующим президентом Америки должен стать негр.
Вопрос: Негр, говорите... А где я вообще нахожусь?
Ответ: Смотри мне в глаза! Что помнишь последнее?
Вопрос: Помню небо. Помню, что я лежал на спине, в полной боевой выкладке. Вокруг была степь. Я смотрел в небо, небо было очень высоким, я точно помню медленно ползущие серые облака. Я подумал, что, наверное, умираю. Но когда человек умирает, вся его жизнь проносится у него перед глазами — где-то я об этом прочитал, уже не помню где. Но ничего этого не было, и я решил, что раз я не вижу то, что видят умирающие, значит, наверное, я буду жить. Мне очень хотелось жить! Я тогда себе сказал еще вот что — если останусь живым, буду смотреть в небо как можно чаще. А потом небо начало темнеть и, как я не старался, все равно потом все вокруг совсем потемнело. А потом я очнулся в этом кресле.
Ответ: Это — все?
Вопрос: Больше я ничего не помню. Что вы от меня хотите?

В этот момент за окном раздаются хлопки. НеЗоя первой понимает, что это выстрелы, но вот уже Блондинчик — причесаный, умытый, в чистых брюках Германа (наверное, он справедливо решил, что Герману они больше не понадобятся), выскользывает из ванной комнаты: быстро достает из сумки пистолет, прислоняется плашмя спиной к стене и осторожно выглядывает за стекло.

— Что там?
— Им конец. Вижу круглолицего здоровяка и еще одного. Вроде бы насмерть.
— Девчонку видишь?
— Пока не вижу.

Припав о огромному зарешетчатому окну, теперь НеЗоя сама быстро оценивает обстановку.

— Идиот, — шипит Блондинчику НеЗоя. — Это же полицейские. Вы полицейских убили, мудаки!
— А что со мной будет? — вклинивается Герман.

Он заглядывает Правде в лицо, но Правда отводит глаза и медленно копается в своем портсигаре, как будто надеюсь найти ответ среди оставшихся папирос.

Третья сторона пластинки

Блондинчик прячет пистолет под курткой за пояс (ремень он тоже прихватил среди хозяйских вещей, вместе с джинсами), торопится обойти с брезгливым выражением на лице вонючую лужу рядом с креслом, в котором по-прежнему сидит связанный Герман, и выходит из комнаты. Правда опять дремлет на своем стуле или делает вид, что заснул.

Hold My Breath As I Wish For Death, шепчет про себя Герман как заклинание, как молитву, Oh Please God, Wake Me!

Отворачивается от окна и следит за НеЗоей, тоже занятие: она поправляет прическу, стоя перед зеркалом в полный рост — распустила хвост, тряхнув головой, и теперь гладко зачесывает волосы назад, волосок к волоску, и равнодушно смотрит на свое отражение.

Та, другая, всегда рассматривала себя внимательно в зеркале: вертела головой то влево, то вправо, и зачем-то втягивала и без того худые щеки, что всегда смешило Германа — и тогда отражение Зои улыбалось в ответ. Но это было давно, и вполне возможно, случалось не с ним, а с другим человеком по имени Герман, теперь непросто разобраться. Теперь Герману остается только ждать, что будет дальше, и безразлично следить за тем, как чужая женщина, очень похожая на его Зою, упруго процеживает волосы щеткой. Кстати говоря — ее щеткой: Зои.

Герман смотрит, чтобы не думать. Думать больно и лишено смысла. Ему все равно, что будет дальше, самое страшное уже произошло с Германом там, в летней степи.

А что, в самом деле, дальше? Следить за тем, как ловкие пальцы стягивают хвост на затылке. Любоваться ловкостью движений. Не видеть, не замечать, что в зеркальном отражении руки НеЗои сложены на груди: точнее, руки на груди сложила Зоя — и брезгливо рассматривает из зазеркалья свое отражение в комнате.

— Правду говорят, сучка, — ухмыляется из зазеркалья Зоя, — что встретить своего двойника — это очень плохой знак.

Герман вздрагивает в своем кресле, когда из зеркала выплескиваются две тонкие черные руки.

НеЗоя тоже вздрагивает. Но поздно. Очень сильные руки, он знает. Не успела отпрянуть. Бля. Пальцы смыкаются на горле НеЗои. Бьет по рукам, впившимся в горло. Не попадает. Побелевшие от усилий большие пальцы что-то нащупывают. Уверенно и проворно. Где-то ниже подбородка. Опять не попадает. Бьет еще раз. Сучка. Пальцы нашли, что искали. Тяжелое дыхание. Сучка. Сцепленные зубы. Воздух. Нет. Нееееет! Где же воздух, когда гул в голове и темнеет, так теееееемнеееееет в глаааазаааааааххххххххххх....

Герман заворожен пляской смерти двух близнецов в одинаковом черном (Нет! На самом деле нет!), но когда одна захрипела и забилась, и ххххххххххххрустнуло что-то внутри горла так отвратительно и легкомысленно (НЕТ!!!), как будто не человек, а кукла в человеческий рост, Герман отворачивается. Даже на войне непросто привыкнуть к смерти. Как свет гаснет в глазах. Нет. Он и не привык.

А вокруг все так же, как прежде: его комната, его пластинки (моя комната и мои пластинки, удивляется Герман), только в кресле напротив застыл высокий сухощавый старик с седыми усами и спит, уютно похрапывая — либо делает вид, что заснул.

— Ну, вот и всё, — говорит Зоя, как выплевывает.

Опустив голову на грудь, Герман слушает тяжелое дыхание Зои. Непросто удавить человека голыми руками, да еще и тренированного агента. Откуда он знает про ее руки? Откуда он, Герман, вообще ее знает? Что она сейчас делает? Поправляет выбившуюся прядь волос? Да, в самом деле — Зоя стоит перед зеркалом: распустила волосы, тряхнув головой, и теперь тщательно зачесывает волосы в хвост, волосок к волоску, подобранной с пола щеткой. Ее щеткой, Зои. Поворачивает голову: сначала влево, затем направо, не упуская из виду свое отражение — и зачем-то втягивает щеки. Он помнит это. И еще кое-что. Что мужчины никогда не забывают.

— Что со мной будет? — подает голос Герман.

Зоя пожимает узкими плечами так, как умеет только она: сперва одним плечом, потом другим — быстро-быстро, как будто ее передергивает от брезгливости.

— Я тебя отпускаю. Такие люди, каким был мой дед, передают свой дар по наследству, хочется мне этого или не хочется, никакой разницы. Просто наступает день, когда у тебя меняется цвет радужной оболочки глаз, и ты умеешь делать переход. Просто умеешь, так получается. Но я не хочу продолжать его дело, я хочу жить для себя.
— Все, что они тут рассказывали, — Герман неловко показывает подбородком в сторону черной фигуры на полу, теперь такой маленькой и жалкой. — Это правда?
— Я не сплю, — вздрагивает старик за столом, не открывая глаз, и снова засыпает.

Зоя опускается на колени и ловко, будто всю жизнь только тем и занималась, заталкивает тело НеЗои под кровать, как старый чемодан.

Под мою кровать, отмечает про себя Герман, но не может отвести взгляд.

— Осип разыскал тебя в одном из этих периферийных миров, где постоянные войны и нищета. Он услышал тебя, когда ты умирал там, в степи. Наверное, ты такой же, как и мы, просто еще не знаешь об этом. Ты ему чем-то понравился, и он предложил тебе взамен за услугу еще несколько лет жизни. В другом мире и с другой личностью. Ты хотел жить, и потому согласился. Все просто.
— В обмен на то, что я должен был убить того человека, по телевизору? Министра? Но за что? Мы же знали друг друга в детстве, я знал его отца.
— Да не убить, а просто передать пластинку, которая бы его убила, но не суть важно. Главное понять, что это не он, а тот человек — не ты. Каждый раз, когда в так называемой объективной реальности назревает какой-нибудь кризис, находятся люди, которые хотят оставить вокруг себя все так, как есть. И тогда появляется очередной параллельный мир. Он как бы отпочковывается от нашего мира, понимаешь? И там остается все так, как есть, а этот мир, в котором мы сейчас, движется дальше. Так что таких, Герман, как ты — миллионы. И миллионы точно таких же, как ты, Германов, живут в миллионах самых разных миров. Так вот, когда я отсюда уйду, то вполне может быть, что в одном из таких параллельных миров я опять буду с тобой. Надеюсь, тебя это хоть немного утешит?

Герман грустно улыбается. И вдруг бледнеет. Он вытягивается в кресле, как струна, рискуя разорвать пластиком руки, но не замечает боли.

— Минутку... — бормочет Герман. — Я же знаю, что будет дальше. Я знаю это! Сейчас ты скажешь: «А по поводу министра»...
— А по поводу министра...
— ...и передернешь плечами...

Зоя послушно, как заводная кукла, быстро пожимает плечами, одним и другим. Она как будто не слышит Германа, играя свою роль, как актер на сцене читает свой монолог под суфлерские реплики.

— Осип считал, что если убрать человека в правительстве, который требует ужесточить меры против мигрантов, то ситуация изменится к лучшему, — шепчет Герман, обливаясь потом, и на слове «ситуация» его голос предательски ломается.
— Осип считал, что если убрать человека в правительстве, который требует ужесточить меры против мигрантов, то ситуация изменится к лучшему. Осип был идеалист, одержимый спасением людей. Он тысячами переправлял сюда неудачников из таких миров, как твой — всяких поэтов и художников. Но в этом мире они тоже оказались никому не нужными.

Герман пропускает свою реплику. Хотя помнит ее дословно. Конечно же, ведь он сам писал ее, эту реплику. Собственной рукой:

— По крайней мере, их не убивают. И у них есть еда на столе каждый день. Но вот скажи мне, Зоя... А ты? Ты не такая, как Осип?

— Нет, Герман, я не такая. Я не хочу никого спасать. Лучше я найду себе мир получше и буду жить в свое удовольствие. Я сама себя спасу.
— А я? — бормочет Герман и не выдерживая дальше чудовищного напряжения всех нервов, срывается на крик. — А я? Так а что я? КТО Я? И ЧТО ДАЛЬШЕ БУДЕТ СО МНОЙ?
— Так а что он? — спрашивает Зоя поверх его, Германа, головы.

У кого-то за его спиной.

И словами, которых не было в диалоге.

Герману хочется повернуть голову. Хочется тоже увидеть, с кем Зоя разговаривает о нем, Германе. За его, Германа, спиной, но Герман понимает, что тело не слушается его. Его, Германа, тело. Это шея. Наверное, шея затекла. Ему пришлось спать связанным, не меняя положения тела. Хуже того, Герман не слышал скрип входной двери, а потому не знает, что в квартиру вернулся Блондинчик. Это к нему обращается Зоя? Она пытается выдать себя за НеЗою?

Медленно, будто в кошмаре, Блондинчик обходит кресло и останавливается рядом с ней. Смерть не торопится. Она приближается не спеша, как тогда, в степи. Теперь Герман видит Блондинчика и замечает: поверх черной спортивной куртки тот нацепил зачем-то белый докторский халат — из нагрудного кармана халата с любопытством выглядывают очки. Блондинчик опускает тяжелую ладонь на плечо Зои, свободной рукой надевает на нос очки и внимательно смотрит на Германа. И теперь только Герман замечает, что это не садист-Блондинчик из какого-то непонятного СМЕПа, а старик Правда разглядывает его, Германа поверх стекол.

— Кризис миновал, — отвечает Зое старик. — Теперь он точно выкарабкается.
— Спасибо, Семен Васильевич! Большое вам спасибо. Я так рада! Я...

Зоя смотрит на старого доктора искоса, достает сложенный пополам конверт и протягивает неловко, как-то боком, будто пытается спрятать деньги в маленькой ладони.

— Я очень вам благодарна.

Вместо того, чтобы принять конверт, доктор сдвигает очки на лоб и усталым, каким-то безнадежным жестом массирует морщинистое лицо.

— Не нужно ничего. Убери. Ему предстоит еще очень долгий и дорогостоящий период реабилитации, так что деньги вам пригодятся. У самой-то хоть есть?
— Есть, — отвечает Зоя. — У нас магазин.
— Ого, — усмехается доктор, — магазин. А чем торгуете?
— Пластинками. Виниловыми пластинками с музыкой.
— Ну вот, подаришь мне какую-нибудь хорошую пластинку с музыкой, как будете выписываться. Музыку я люблю.

Герман пытается раскрыть рот, чтобы спросить, какую именно музыку любит послушать доктор, но не может.

— Так а что мне теперь делать, Семен Васильевич? Что дальше?
— Да все то же. Теперь остается ждать, когда он выйдет из комы. Продолжай ставить ему его любимую музыку. Разговаривай с ним. Книжки ему читай, как читала. А что ты ему читаешь, кстати?
— Его рассказы, — улыбается Зоя. — Герман в свободное время сочинял... Сочиняет рассказы. Фантастику.

Семен Васильевич улыбается в ответ, но вместо ободряющей улыбки получается жалкая, вымученная гримаса, будто доктор старается не показывать Зое, как ему больно. Видимо, он не спал несколько ночей, глаза за стеклами очков совершенно больные.

Это кого еще, думает Герман, из нас двоих здесь нужно лечить.

— Это хорошо. Фантастику я тоже люблю. Ну, ладно, пока. Кучу всего полезного нужно сделать перед тем, как смену сдать.

Доктор выходит из палаты в больничный коридор и приваливается к стене. Больше всего на свете доктору хочется закрыть глаза, но он понимает, что тотчас же заснет, заснет стоя, как лошадь. Доктор никогда не видел лошадей, спящих стоя, и не помнит, где и когда услышал это дурацкое выражение, но точно знает, что сейчас не может себе позволить поспать. Может быть, позже. Позже... Потом...

— Здравия желаю, Семен Васильевич! — бодрый голос выдергивает доктора из трясины полуяви, полубреда.

Перед ним неловко повис на костылях молодой здоровяк с лицом балагура и хулигана. Короткий ежик отросших волос. Тоска в глазах, которую никак не загнать вовнутрь. Очень красивые и, наверное, дорогие татуировки змеятся по рукам из-под рукавов футболки с логотипом сборной. Неаккуратно подвернутая штанина тренировочных штанов болтается выше колена, как будто в недоумении, в пустоте под культей.

— Усталый хирург, — декламирует здоровяк, залихватски улыбаясь доктору от одного уха до другого. — Подходит к окну, жадно дымит папироской, и хмуро трясет на лоб набежавшей прической. Каторжный труд!

Их сегодня несут, как дрова, несут и несут без конца...

— Здорово, Капитан, — отвечает доктор. — Что это ты стихами заговорил?
— Пришлось переклассифицироваться в поэты, — ухмыляется парень на костылях, и доктор мысленно обзывает себя дураком.
— Как раз от папироски я бы не отказался. Свои закончились.

Здоровяк достает сигарету, протягивает доктору, подумав секунду-другую, достает для доктора еще одну, подмигивает и держит свой мучительный путь дальше, в курилку рядом с мужской уборной. Он только-только учится ходить на костылях.

— Спасибо, Капитан! — благодарит доктор в спину, прячет одну сигарету в портсигар и отлепляется наконец от стены.

А Герман понимает, что лишен возможности не только говорить, но и двигаться тоже. Видимо, от наручников руки затекли так сильно, что получается пошевелить только самыми кончиками пальцев, указательного с безымянным, и только правой. Зоя так и не смогла свыкнуться с тем, как он сейчас выглядит: со всеми этими трубками, торчащими из носа и рта, под капельницей, спеленатый, будто мумия в старом фильме ужасов. Да, Герман, ты бы оценил эту шутку.

— Гера, любимый, — Зоя касается его руки. — Ты слышал, что сказал доктор? Скоро все закончится. Самое страшное у нас позади. Ты идешь на поправку. Наконец-то все будет хорошо. Мы все так соскучились за тобой. Савельев заходил в магазин, просил передавать тебе привет и принес денег. Корнилов звонил вчера. Он нашел для тебя книгу, которую ты просил его найти, что-то там про джаз.

Неужели воспоминания Лео Фейгина, думает Герман, ну, наконец-то. В самом деле, обещанного три года ждут.

Зоя присаживается на жесткий больничный стул рядом с койкой, собирается с мыслями.

— А еще мама заходила. Ты не повершь, мы так смеялись! Мама вспоминала, как ты лазил ко мне в окно. Помнишь? Ты сильно выпил за обедом и начал валять дурака. А я тогда разозлилась и не захотела оставаться у тебя на ночь. Ты все равно поехал вместе со мной, провести меня до самого дома. А потом влез ко мне в окно.

Зоя смеется, почти счастливая.

— Ты думал, мои ничего не знают, а мама с отчимом все слышали. Они встали пораньше, приоделись, отчим даже галстук повязал, мама приготовила завтрак. Они тебя ждали за столом, чтобы познакомиться, а ты испугался и сбежал. Вылез обратно через окно. Помнишь? Я знаю, ты хотел бы это забыть, но мама не даст.

Но я помню, улыбается Герман, ведь это были лучшие дни, это были лучшие недели нашей жизни.

Зоя достает из сумки толстую тетрадь на пружине, с засаленными краями страниц и множеством вклеек между страницами.

— Смотри, что я тебе принесла. Помнишь? Ты это написал за одну ночь, в конце февраля, помнишь? Ты вернулся тогда домой, когда все закончилось. Ты ничего мне тогда не рассказал, что произошло, только всю ночь сидел на кухне и писал. А потом наутро разбудил меня и прочитал. Я сразу все поняла, что ты хотел мне сказать, но не сказал. Помнишь? Хочешь, я тебе прочитаю?

Пальцы на правой руке поверх одеяла едва заметно дрогнули. Еще бы, он все помнит и никогда не забудет. Зоя поднимается и делает несколько шагов по палате, от двери до окна и обратно, чтобы успокоится.

За окном начинается осень, как это я раньше не заметила, что уже начинается осень?

— Тогда я почитаю, Гера.

Снова присаживается на самый край стула, неуютно в палате, она никогда не смогла бы привыкнуть к больничной мебели, не дай Бог привыкнуть. Раскрывает тетрадь. И начинает читать:

Новый город и новый дом на берегу реки

Он ехал на велосипеде, строго придерживаясь обочины, хотя дорога была пустой. Сосредоточенно глядя на асфальт, стелящийся под переднее колесо, а на пустых перекрестках — по сторонам, был погружен в свои тихие и угрюмые мысли. Но несмотря на эту кажущуюся погруженность в себя, слышал каждый звук вокруг и все подмечал: стайки воробьев, которые перелетали с одной кроны на другую, отстрелянные гильзы в траве, далекий шум поезда. Это было новое умение, которое он вынес из большого города, и теперь понимал, что это ощущение сжатой пружины внутри навсегда останется с ним.

Через какое-то время воздух очистился от запахов гари, стал прозрачным и свежим, и человек на велосипеде ощутил, что снова способен различать разные, теперь почти уже забытые запахи. Со стороны леса легкий ветер доносил до него ароматы сосновых иголок, вымоченных в ночной прохладе, росистой травы и каких-то ягод, которые велосипедист когда-то ел, и даже помнил вкус, но не мог сейчас вспомнить названия.

Он сравнивал эти ощущения с прежними, и хотя запах травы и ягод не поменялся, ему казалось, что раньше они пахли иначе.

На лице появилась улыбка, и он веселее налег на педали, поглядывая по сторонам, как будто вспомнил о том, что можно любоваться соснами и нежной зеленью травы. То ли ему показалось, то ли где-то в чаще действительно промелькнул лопоухий олень с двумя ветками рогов, которыми зверь лениво раздвигал кусты. Но вместо оленя велосипедист увидел среди деревьев обгоревший корпус автомобиля, снова помрачнел и опустил взгляд на дорогу. А метров через сто-сто двадцать его окликнули.

На ходу ответив на отклик, он остановил велосипед, слез с него и встал рядом, держа руки на руле. Из-за деревьев вышли несколько мужчин в пятнистых штанах и кожаных куртках, все с оружием. Какое-то время они молча разглядывали друг друга: мужчины с оружием — насторожено, велосипедист — спокойно. Он хорошо знал, как вести себя с патрулем, и потому ждал, когда заговорит тот, что постарше, который стоял позади остальных. Было очень тихо, только в лесу, слева от дороги, перекаркивались вороны.

— Ты из города? — наконец, спросил его тот, что постарше.

Парень медленно поднял руку, очень медленно снял с головы шлем и неспешно кивнул. Оказалось, что он очень молод — едва за двадцать, похожий на студента. Мужчины рассматривали закопченный шлем и наколенники, такие же, как у них, пятнистые штаны. Каждый думал об одном и том же, и каждый не решался спросить.

— Все закончилось, — ответил парень на невысказанный вопрос. — Пусть там дальше разбираются без меня. Это уже не мое дело.
— А что же дальше? — спросил тот, что помладше, с рыжими усами, свисающими с кончиков рта.
— Дальше? — не выпуская из рук шлем, пожал плечами парень. — Дальше жить.
— А документы есть? — снова спросил рыжий, которому очень хотелось повоевать, и он злился на этого молодого за то, что он дальше воевать не хочет.
— Все сгорело, — парень снова пожал плечами, как будто находился очень далеко отсюда, а отвечал на вопросы исключительно по какой-то дурной, малопонятной необходимости.
— Ты что, не видишь, что он из наших? — вмешался старший. — Чаю хочешь, сынок?

Сынок задумался. Последний раз он ел еще вечером вчерашнего дня, и от кружки горячего чая, да еще и сладкого, не отказался бы. Но постовые начали бы его расспрашивать за чаем о том, что он видел в городе, и главное — о том, что он там делал. А об этом хотелось бы поскорее забыть.

— Спасибо. Но я лучше дальше поеду.
— Ну, тогда езжай, — сказал старший. — Раз ты так решил.
— А скажи-ка, — начал рыжеусый, но старший его отдернул.
— Держись правой стороны. Там будет поселок.

Парень кивнул, вернул на голову закопченный шлем и поехал дальше. Правда, до поселка он не доехал — лопнула покрышка. Осмотрев колесо, понял, что дальше придется идти пешком, снял шлем, отстегнул наколенники, положил сверху на велосипед и зашагал к поселку, который уже манил крышами.

На улицах поселка не было видно ни живых, ни мертвых. В остальном здесь все было так же, как и в других деревнях и поселках. Ветхие халупы, вымазанные известкой, со спутниковыми телетарелками на прогнивших крышах соседствовали с добротными, двух- и даже трехэтажными домами. И с одной, и с другой стороны несколько домов было разграблено и сожжено — видимо, у этих людей были свои счеты между собой, за границей поселка никому уже не интересные и непонятные.

Несколько раз он видел, что за ним следили из-за занавесок, но был спокоен и чувствовал себя здесь безопасно. Этому искусству чуять опасность для себя и даже для других людей, которые были рядом с ним, он также обучился в большом городе. С тех пор ощущение подстерегающей его беды еще ни разу не подводило.

На перекрестке остановился, примериваясь, по какой дороге дальше идти, и решил идти по той дороге, которая была пускай и похуже, зато вела к продуктовой лавке. Даже если лавка закрыта, хозяин все равно должен быть где-то неподалеку. Двери были распахнуты, но он сначала громко постучал, терпеливо выждал, когда его пригласят окриком, и только тогда вошел внутрь. За прилавком он увидел бабу, какие обычно торгуют в таких деревенских лавках, и эта баба смотрела на него очень недобро. Холодильники были отключены, прилавки стояли пустые, но парень знал, что весь товар хранится в помещениях за лавкой. Знал он и то, что в том же помещении сидит вооруженный мужчина — муж, племянник или сын.

— Я бы купил у вас пачку сухарей или печенья. И бутылку воды, — парень положил ладони на прилавок и продолжал терпеливо ждать, пока баба буравила его взглядом.
— Пришел... — прошипела она.

Но он не шевелился и ждал, чувствуя, как за ним наблюдают из-за занавески. Внезапно, как-то по-особому клюнув носом, баба плюнула в него, метя в лицо, но плевок повис на пятнистой куртке с прожженным рукавом выше локтя.

— Пошел вон, — снова прошипела баба.

Подняв руки с прилавка и стараясь держать их на виду, он медленно повернулся и вышел из магазина. Прошел метров десять, не больше, когда услышал за спиной тяжелые шаги: его догонял какой-то грузный человек — наверняка тот, с оружием, который следил за ним из подсобного помещения.

— Можешь повернуться, — сказал голос за его спиной, и парень послушался.

Перед ним стояла копия рыжеусого постового, которого он видел на дороге, только старше лет на десять, успевшая располнеть и зацвести сединой. Рыжеусый был вооружен, но держал пистолет так неумело и напряженно, что парень понял: ему не приходилось стрелять в людей. Это было еще одно умение, приобретенное в большом городе — понимать с первого взгляда, кто перед тобой. Рыжеусый был не опасен, забрать у него пистолет не займет и минуты, и чтобы успокоить его, парень улыбнулся.

— Злая баба, не бери в голову. На! — И рыжеусый сунул ему в руки пачку печенья.

Теперь он улыбался совершенно искренне: это было его любимое печенье, с привкусом топленого молока. Он любил запивать это печенье крепким кофе из глиняной кружки, когда позволял себе сделать перерыв на работе. И хотя сейчас все, что было раньше, казалось ему картинами прошлой жизни, подсмотренными во сне, он подумал о том, что теперь все будет хорошо. Может быть, хорошо.

— Спасибо, — ответил он и спрятал печенье в карман. — Там, в городе, все закончилось. А я иду домой. Оружия у меня нет.
— Это ты зря, парень, — недоверчиво покачал головой рыжеусый.
— Я лично отвоевался, — заученно пожал плечами. Видимо, он так часто повторял эту фразу, что теперь ее смысл потерял для него значение — так школьники произносят зазубренные стихи.
— Так а кто победил-то? — не унимался рыжий.
— Послушай, мужик, — устало сказал парень и закрыл глаза, вспоминая вкус топленого молока и крепкого кофе. — Никто не победил, потому что все проиграли.
— Аааа, понял, — протянул мужик, хотя на самом деле ничего не понял.
— Так я пошел?
— Ну, иди.

Парень двинул дальше вдоль дороги, чтобы отойти подальше от рыжеусого и не отвечать больше на вопросы. Скоро он заметил сожженный дом и подумал, что если сарай остался нетронутым, то можно отдохнуть здесь немного и поесть, а там видно будет. Обойдя вокруг дом, который почти целиком выгорел, он увидел, что огонь пожалел две пристройки: большой сарай и такое же большое помещение с широкими дверьми, похожее на авторемонтную мастерскую. Видимо, когда-то в этом доме обитала зажиточная, работящая семья.

Для начала он решил заглянуть в сарай. Дверь была приоткрыта, он постучал и крикнул в полумрак:

— Есть здесь кто?
— Войди, — спокойно ответил молодой женский голос.

Тогда он переступил порог и осмотрелся. Раньше здесь хранили садовый инвентарь, старые велосипеды и мебель, которой не оказалось места в доме после перестановки или ремонта, но выбросить у хозяев не поднималась рука. Теперь из этой мебели было собрано какое-то подобие жилого помещения: кровать возле окошка, буфет, потемневший от времени и от нескольких слоев лака, два стула.
На кровати с ногами сидела русоволосая девушка с книгой на коленях и спокойно смотрела на мужчину, растерянно застывшего на пороге сарая. Луч света падал сквозь пыльное оконное стекло на страницы книги, другой луч — на русые волосы, заколотые на затылке и растрепанные за ушами, отчего могло показаться, что волосы светятся в этом луче. У девушки было скуластое, чуть широкое лицо и полные губы, и она с первого же взгляда ему понравилась.

— Как тебя зовут? — спросил он, не зная, что еще сказать.
— Не помню, — улыбнулась девушка.
— Как так — не помнишь?
— После того, как случилось что-то плохое, я осталась здесь одна. — Девушка показала подбородком в сторону сгоревшего дома. — И вот после этого я решила забыть обо всем, что было со мной раньше. А чтобы никогда не вспоминать об этом, я решила забыть, как меня зовут.
— Я тебя понимаю, — медленно проговорил парень, а сам подумал: как просто эта девушка сказала обо всем, что он успел передумать по дороге сюда, и уселся на тот стул, который стоял к нему ближе. — Я тоже очень хочу все забыть.

Они помолчали, но тут парень что-то вспомнил и застенчиво улыбнулся. Улыбка смыла с его лица напряженные морщины, девушка с книгой на коленях неожиданно для себя улыбнулась в ответ и подумала о том, что этот чумазый парень в камуфляжной одежде немногим старше ее. Правда, сколько ей лет, девушка не помнила, но понимала, что еще очень молода.

— Хочешь есть? У меня есть печенье.
— Хочу.
— Вот только как мне тебя называть?

Девушка посмотрела на обложку книги и отложила ее в сторону.

— Можешь называть меня Анжеликой.
— Анжелика, — кивнул головой парень. — Красивое имя. А можно, просто — Лика?

Девушка улыбнулась.

— А какое имя тебе нравится, Лика?

Анжелика задумалась на минутку.

— Саша — красивое имя. Мне нравится имя Саша.
— Тогда ты можешь называть меня Сашей, — предложил Саша.

Они помолчали, доедая печенье и стараясь не смотреть друг на друга. Лучики солнца вспахивали пыль, время от времени попадали в глаза, но это было хорошо. Наконец, Саша решился.

— Лика! — позвал он.

Девушка улыбнулась.

— Зачем тебе здесь оставаться одной? — спросил Саша. — Поехали вместе со мной. Вдвоем легче забывать.
— А как же мы поедем? — задумалась Лика. — Мне кажется, в мастерской были велосипеды. Думаю, я их туда оттащила. Но точно не помню. Посмотри сам.

Саша кивнул, забрал у нее ключи от автомастерской и вышел. Впервые за многие месяцы в его голове звучала музыка. Он с усмешкой посмотрел на свои пальцы с грязными ногтями и копотью, въевшейся в поры, и подумал, сможет ли он когда-нибудь играть так же хорошо, как и раньше. А ведь еще неделю назад казалось, что он больше никогда не сможет играть после всего, что ему довелось увидеть и делать самому.
Он отпер двери гаража, зашел внутрь, повернул выключатель и засмеялся от радости: автомастерская была доверху набита колесами, крыльями, карбюраторами, а в углу, прикрытые ветошью, лежали два сиденья с потрескавшейся рыжей обивкой, но на вид вполне целые. Саша подумал, что если покопаться как следует, здесь можно будет найти и какую-нибудь завалящую магнитолу.

Магнитолу он нашел на одной из полок, здесь же была картонная коробка из-под ботинок, полная кассет. Саша почувствовал себя человеком, который откопал клад: он перебирал кассеты недоверчивыми пальцами, вчитываясь в полустёртые надписи, но ничего, кроме отдельных букв, не мог разобрать, и поставил одну из кассет наугад. Привалившись к груде металла, Саша слушал музыку, записанную на кассете, и вспоминал свою гитару, очень дорогую, на нее пришлось копить долгий год, и барабанщика Пашу — почти каждые выходные они играли рок-н-роллы в пабе возле товарной станции. Гитара сгорела в общежитии вместе со всеми вещами. Паши теперь тоже не было.

Саша привычно сжал зубы, встал, снял куртку и принялся за дело. Работа не позволяла забыть, но можно было на какое-то время отвлечься.

Когда Саша ушел, Лика поняла, что снова может спать. Лика не помнила, сколько времени прошло с тех пор, когда она видела сны без кошмаров, от которых просыпалась с колотящимся сердцем и холодными кончиками пальцев. Тогда она спрятала книгу под подушку, опустила на подушку голову и сразу же уснула.

Проснулась ранним утром, еще затемно, и тотчас же вспомнила, что накануне произошло что-то очень хорошее. Лика удивилась и очень обрадовалась этому новому ощущению приятного воспоминания, потому что каждый новый день ее жизнь начиналась заново, и она не помнила, что было вчера. Но вот что именно с ней приключилось хорошего перед сном, Лика вспомнить так и не смогла, как ни старалась. Наверное, это светлое, радостное чувство возникло оттого, что впервые за долгое время она проснулась свежей и отдохнувшей.

В задумчивости приглаживая руками волосы, она встала с кровати, провела ладонями по одежде, в которой спала много ночей подряд — разгладила длинную, до щиколоток юбку, одернула блузку, включила лампу — и только тогда увидела початую пачку печенья, забытую вчера на буфете.

В эту минуту Лика вспомнила все, что хотелось бы помнить в будущем, и бросилась в автомастерскую, но с порога заставила себя вернуться. Она тщательно расчесалась, глядя на свое отражение в буфетном зеркале, искажающем лицо, как будто в комнате смеха. Еще раз, куда более тщательно, разгладила складки длинной юбки. В одном из отделений старого буфета Лика прятала чистую, выглаженную ветром блузку, и сейчас как раз наступил подходящий случай ее надеть. Хотя в сарае никого, кроме нее, не было, Лика отвернулась к стене, сняла через голову блузку, на минуту обнажив широкие плечи и плотную спину, переоделась, снова поправила волосы и только тогда, стараясь не торопиться, вышла.

Из приоткрытых дверей автомастерской пробивался свет и с каждым новым ударом барабана выплескивалась в утреннюю прохладу музыка. Как же давно она не слышала музыки! Это был какой-то рок-н-ролл о девушке, которой исполнилось шестнадцать лет, и Лика спросила себя, а сколько же ей исполнилось в последний день рождения? И сразу же вспомнила: восемнадцать.

Она распахнула двери и увидела, что автомобиль уже почти собран, осталось только привинтить крышу. Это был самоходный Франкенштейн, собранный из разноцветных, временами ржавых частей от различных моделей машин. Он был совершенно чудовищного вида: без крышки багажника, одной задней двери не доставало, из стекол нашлось только лобовое, но это был автомобиль — и, возможно, ему удастся тронуться с места. Саша, еще более чумазый, чем вчера днем, голый по пояс, с лихорадочно блестящими глазами приделывал проржавевшую крышу. Видимо, он поранил руку: правая ладонь была туго перетянута остатками грязной рубашки. Увидев Лику, усмехнулся и похлопал по крыше здоровой ладонью:

— Думаю, можно не красить — поедет и так!

Лика засмеялась и протянула ему несколько печенек, оставшихся в упаковке. Саша присел на корточки, привалившись спиной к колесу машины, и съел их до последней крошки, стараясь не торопиться, хотя есть ему хотелось до тошноты. В дверь мастерской постучали.

— Войдите! — крикнула Лика.

В мастерскую осторожно вошли два рыжеусых соседа, оба без оружия, но младший нес канистру, от которой пахло бензином. Если самодельный автомобиль и произвел на них впечатление, они постарались этого не показать.

— Уезжаешь с ним? — спросил тот, что дежурил на дороге, не глядя на Сашу.
— Да, уезжаю.
— Ну, тогда уезжай, — он поставил канистру себе под ноги и вышел.

Тот, что постарше, молча подал Саше руку, Саша также молча пожал ее. Рыжеусый хотел еще что-то сказать, но потом махнул рукой, как будто проиграл в споре с самим собой, повернулся и вышел следом за младшим братом в новое утро.

— Тебе нужно забрать какие-то свои вещи? — спросил Саша.

Лика задумалась на минутку, накручивая на палец локон русых волос.

— Нет. Хотя подожди, у меня где-то должна быть рубашка. Она может тебе подойти.

Саша подумал о том, что эту рубашку, наверное, носил брат или отец, и помотал головой.

— Не нужно, я так поеду.

Он натянул на голое тело измазанную копотью куртку защитного цвета, порванную на рукаве, аккуратно, как будто кормил ребенка, заправил машину, так же аккуратно, словно боялся сломать, попробовал завести — и машина завелась. Улыбаясь, Саша прислушивался к веселому тарахтению под капотом и думал о том, что теперь наверняка все будет хорошо.

— Поехали отсюда, нам здесь больше нечего делать, — сказал Саша, и Лика послушно села рядом с ним.

Они осторожно выехали на улочку и, не обращая внимания на взгляды из-за занавесок, свернули на главную улицу. Минут через десять неспешной езды, когда водитель нахмуренно прислушивался к каждому звуку из-под капота и колес, они наконец-то вырулили на трассу. Здесь Саша заглушил двигатель и повернулся к Лике.

— Куда мы поедем? Где у нас будет новый дом?
— Пусть это будет где-нибудь на юге, — улыбнулась Лика. — Я люблю, чтобы было тепло.
— Хорошо. А я хочу, чтобы дом стоял на берегу реки.

Лика кивнула. Мотор снова затарахтел. И они поехали в направлении юга, где их ждал новый город и новый дом

2014-2018

Антон Е

Author

Антон Е

Article rating:

vote data

Write a Comment

You have to be registered in order to comment on articles and send messages directly to the editorial team. Please login or create a free user account.