Welcome to the Rockstar Magazine

Третья сторона пластинки. Часть третья

Letters / Letters 10 апрель 2019 / Антон Е (author)
<p>Иллюстрации Вероники Коломиец</p> (photo: )

Иллюстрации Вероники Коломиец

14

Следующим утром, спустя час с небольшим, Герман садится в свой малолитражный «Ситроен» на парковке почтового отделения, включает зажигание, но потом вдруг принимается дико, без удержу хохотать, неспособный тронуться с места — задыхается, колотит ладонями по коленям и по рулевому колесу, вытирает слезы, но прекратить смеяться тоже не может: он забыл, что сегодня воскресный день, а стало быть, на почте выходной, ну что за глупость.

 

Рассвет он встретил на полу своей комнаты, заботливо упаковывая посылки с проданными пластинками. Раскладывать пластинки по картонным коробкам — это особое искусство: конверт вкладывается в посылку отдельно от самой пластинки, чтобы при транспортировке не деформировать винилом картонную обложку, что существенно сбивает цену. Некоторые позиции были оплачены еще неделю назад и даже раньше, но охота за марчелловскими пленками в последние дни отнимала все его время. Теперь наконец-то время для посылок появилось.

Полицейская облава, под которую угодил вчера в «стекляшке» с Корниловым, измочалила Германа, он устал и пропитался потом, наблюдая добрые полтора или два часа (в действительности не более часа, 54 минуты), как троица патрульных копов тщательно, листик за листиком, проверяла у завсегдатаев каждый документ в кармане. Нашли даже одного беженца: серолицего, бедно одетого уборщика «стекляшки»возрастом до пятидесяти лет, но по факту очевидно младшего — впрочем, все бумаги его оказались в порядке, включая разрешение на работу.

Обнявшись напоследок с Корниловым у метро, Герман достает телефон и набирает номер, которым очень редко пользуется (точнее, перестал звонить по этому номеру, в среднем, раз или два в месяц после знакомства с Зоей), договаривается вполголоса и берет такси на Подол.

Каролина, значит, думает Герман дорогой, скажи спасибо, что не Элеонора или Мальвина.

Водитель такси всю дорогу улыбается молча: очевидно, догадывается, зачем ездят в этот новодельный особняк на Константиновской улице — и не знает, с чего начать разговор. Герман не без облегчения выныриваетиз салона такси, поднимается на второй этаж и здоровается с непроницаемым охранником в черной форме и с пистолетом на боку. Охранник коротко кивает в ответ.

— Я звонил по поводу встречи с Каролиной.
— Минимальный объем знаете? Условия?

Разумеется, Герман знает: отсчитывает деньги охраннику — возможно, тому же самому телохранителю, которому платил в последний (точнее, предпоследний уже приезд) и проходит в услужливо распахнутую дверь, тяжелую, как дверь в его собственном доме. Девочка, конечно же, поджидает за дверью во всей своей красе. Купальный халат, которым Каролина перетянула свое тело, как подарочной лентой, слишком короткий для ее роста. Оттого, что обнажились мускулистые, как сжатый кулак, икры на ногах, и бедра — такие же сухие и жилистые, кажется, всем здесь теперь немного не по себе: и девочке, и Герману.

— Баскетбол? — спрашивает Герман, с любопытством разглядывая снизу вверх ее крепкие, почти мужские плечи.
— Дважды играла в сборной на чемпионатах Европы, — у Каролины женственный, слегка глуховатый голос, а речь она перемежает звенящими смешками: знает, какой волнующий эффект получается. — А потом травма и все как обычно. Вы и так много таких историй слышали от девочек, не будем терять время.
— Не так уже и часто я пользуюсь... услугами девочек, — Герман стаскивает куртку с туфлями, и Каролина подает ему банное полотенце.
— Условия знаете?
— Разумеется, — отвечает Герман, и сжатая пружина мускулов тела Каролины расслабляется под куцым халатиком, наверняка чужим.

Интересно, спрашивает себя Герман, сколько она зарабатывает? Хватает на жизнь? Содержать ребенка? Он смотрит в ее лицо — простое, с острым носиком и большим лбом (хотя выпуклый лоб и упрямое выражение лица не портят) и понимает: Каролина все сильнее нравится ему. Значит, все получится.

— Вам нужна моя помощь? Вы можете смотреть. Ну, на меня смотреть, чтобы...

Конец фразы повисает в воздухе, как печальной улыбке случается все еще напоследок плыть в никуда через пыльную комнату, когда слова уже сказаны. Девушка грустно улыбается Герману в ответ: он тоже нравится ей, похоже на то, что он безопасный и, возможно, добрее других, но Герману не нужна помощь — Зоя и так стоит перед его глазами все это время. Вот Зоя снимает платье через голову, а на проигрывателе крутится пластинка Телониуса Монка. Свернувшись кошкой, Зоя курит в его кресле, затягивается и передает самокрутку обратно, а тело ее светится в темноте, на фоне черной обивки кресла, и как будто пульсирует светом сердцебиению в такт. А вот Зоя... Впрочем, пора. С виноватой улыбкой Герман едва успевает закрыть двери в ванную комнату, как все его воспоминания выплескиваются в раковину.

— Не беспокойтесь, пожалуйста, — доносится через дверь голос Каролины. — После вас тщательно уберут. Как и до вас тут все как следует убрали.

Он кивает в ответ, хотя Каролина не видит, и наскоро принимает душ. Когда Герман, завернутый в полотенце, выходит в единственную комнату с гигантской круглой кроватью по центру, Каролина переоделась уже в ночную сорочку с оборочками. Из-за дурацкой сорочки или потому, что из тела Германа ушло это мучительное напряжение, оттого девушка кажется ему теперь старше возрастом, некрасивой?

Но так даже лучше, думает Герман, никаких сентиментальных воспоминаний, только чистая энергия.

Каролина, наверное, почувствовала перемену: молча протягивает таблетку со стаканом воды, свою привычно кладет под язык и ложится на бок, прямая в своей ночной сорочке, как стрела, указующая строго на север. Можно не проверять по компасу в смартфоне, девочка наверняка очень хорошо знает свое дело. Герман укладывается следом, прижимается всем телом к ее ногам и спине, левую руку опускает на выпуклый лоб, а правой ладонью обхватывает затылок Каролины. И вдруг отнимает левую и виноватым жестом гладит Каролину по коротко стриженой голове, как гладят по голове детей.

— Хотите поговорить? — смягчается Каролина.
— Нет, — отвечает шепотом Герман. — Будем спать.

И они уснули.

Но когда через четыре часа тарахтит будильник, просыпается один Герман: отваливается от Каролины, как насосавшийся, сытый вампир, потягивается, похрустывая каждым суставом тела, будто пробуя в действии — хорошо-то как! Всякий мускул наполнен силой, тело ловкостью, вены гудят мощной пульсацией крови, голова ясная, как перед боем. Кажется, рукава рубашки сами влетают в руки, а пуговицы застегиваются еще до касания пальцев, остается только проверить самыми кончиками подушечек.

Напоследок Герман присаживается на огромную, под стать комнате, кровать и прислушивается к дыханию Каролины. Хриплое, прерывистое, но девочка дышит, это главное — затем заглядывает Каролине в лицо: осунувшееся, с черными кругами под глазами, растерявшее всю тут иллюзорную красоту, которая померещилась Герману накануне. Да, сказал себе, Герман, после такой откачки энергии ей придется спать сутки, не меньше. Герман вытаскивает бумажник и оставляет под будильником еще две купюры сверх минимального объема. Заслужила.

Ночная свежесть, особенно бодрящая и хрупкая на вкус в предрассветный час, возбуждает еще сильнее, вдоль поверхности кожи между волосками и одеждой будто похрустывают разряды молний. Такое там такси! Энергия распирает изнутри: с легкостью, сам того не замечая, Герман шагает пешком от Подола до родной Татарки — нахально, по разделительной полосе дороги, пританцовывая и напевая вполголоса любимые песни.

Ah, look at me now!

Редкие прохожие и автомобили шарахаются от него в разные стороны, сталкиваются друг с другом и с деревьями, взлетают над крышами домов, кувыркаются в воздухе, чтобы приземлиться подальше, на других улицах, а лучше всего в других городах. Но и это еще не все: даже немногочисленные ночные гопники на промысле не решаются подходить близко — мало ли, кто он такой и чем накачался, пусть себе идет.

Ah, look at me now feeling emotion! Ah, look at me now!

15

Наконец, успокоившись, Герман запускает магнитофон и выруливает с парковки. Так и быть, если сегодня выдался непредвиденный выходной, говорит он себе, почему бы и не сжечь немного бензина? Это его второе любимое развлечение, после прослушивания любимых пластинок: покружить по пустынным улицам утром выходного дня, когда нет ни пешеходов на тротуарах, ни автомобилей на дорогах, под негромкую музыку в колонках.

Город Киев прекрасен летом, разряженный в зелень — и точно также прекрасен зимой, когда зябко кутается в шубу снегов: здесь любой сезон дарит ощущение чуда под сердцем и предчувствие поцелуя на губах. Даже непривычные Герману названия улиц не портят Киев, все равно горожане называют их по-старому, теми же самыми именами, которые носили дома и дороги до середины девяностых годов. Город множится в зеркалах, бесконечный, протяженностью от одного края вселенной вплоть до другого: куда не поедешь на своем стареньком «Ситроене» — все равно окажешься в знакомых местах.

Вот одно из любимейших киевских мест: музей Сикорского на Ярославом валу, сияет на солнце желтым фасадом будто новенькая гривна, и Герман никогда не упустит возможности проехать мимо — тем более, неподалеку мастерская Ильи. Жаль, говорит себе Герман, я так и не спросил Илью тем пьяным вечером, откуда он знает эту журналистку, издалека так похожую на Зою?

Следом послушная рулю машина поворачивает на Антоновича, бывшую улицу Гончара, и спускается к Евбазу, с небольшой остановкой полюбоваться в который раз отреставрированным замком доктора Лапинского. Как хорошо, думает Герман, потягивая сигару, Боже мой, до чего же хорошо! Это солнце, эти вальяжные киевские коты, развалившиеся на ступенях, эта зелень! Но кровь бурлит в его венах, гонит Германа дальше.

И вот он уже, пролетев пустой Брест-Литовский проспект, тормозит напротив метро «Политехнический институт», у поворота к дому Осипа Ростиславовича, останавливается на красный и думает о чем-то, опустив подбородок на руки, сложенные на руле — но недолго: позади нетерпеливо сигналит троллейбус, и Герман, очнувшись, неторопливо трогается с места, ему неохота спешить и некуда, и руки сами выворачивают руль на Мариинскую.

Спохватившись, проезжает поворот, не сворачивая по долгой, как ему кажется, привычке во двор знакомого дома, а потому и не знает, и не видит: во дворе, под тем самым подъездом, в который Герман не раз и не два входил, собралась небольшая толпа, десятка два плохо одетых мужчин и женщин, с изможденными лицами и скверными зубами — испуганно жмутся друг к другу, но не расходятся.
Если бы он зарулил в этот двор с аккуратными садиками, что разбили местные пенсионеры прямо под домом, между подъездами, с запертой на висячий замок баскетбольной площадкой и старухой в теплом пальто у подъезда, оплакивающей своего безумного Осипа... Что бы тогда случилось?

Герман взлетел бы по знакомым ступенькам и увидел: у Зои гость — один из тех серолицых, что собрались внизу и непонятно чего ожидают. Гость жмется в прихожей, теребит нервными пальцами кепку, пока Зоя торопливо ищет что-то в ящике с документами, посреди пустых стен. Конечно же, Савельев скупил не только всю коллекцию старика, но еще и стеллажи, на которых годами оседала эта коллекция, и теперь квартирка Осипа Ростиславовича выглядит еще более убогой с этими поблекшими, будто растаявшими в стенах обоями.

А когда человечек получает, зачем пришел, роняет кепку из рук и долго пытается поймать и поцеловать Зоины руки, но Зое неприятно, она выдергивает пальцы и нервничает все сильнее. Человечек беззвучно стекает по лестнице и видит, что толпы во дворе больше нет, все разбежались, а вместо толпы теперь полицейский патруль, который сразу же берет человечка в оборот. Но тот показывает полицейским свой паспорт, только что полученный у Зои, и хотя полицейские долго мнут этот паспорт, недоверчиво вглядываясь в водяные знаки бумаги, фотографию и печати (все как настоящие), все-таки возвращают.

Человечек натягивает кепку как можно глубже на уши, будто стараясь стать невидимкой, и спешно уходит, а полицейские неторопливо — им как раз некуда спешить, поднимаются на знакомый этаж: один в старом скрипучем лифте, двое по ступеням.

Но Герман этого тоже не видит, он проехал уже мимо дома Осипа и сворачивает теперь на Кадетское шоссе, увлеченный дорогой: читает азбуку светофоров, разгадывает кроссворды улиц, влюбленно ощущает себя единым целым со своим автомобилем — человек-машина, четко отлаженная в движении шестеренка уличного трафика точно таких же человекомашин. И сам не замечает, как снова оказывается в центре. Запах каштанов кружит голову, заставляя забыть обо всем нехорошем, а Герман и так о многом позабыл.

Он проезжает по улице 1995 года, раньше Владимирской, мимо торжественного, как центральный вокзал, и страшного, как загробная жизнь, здания бывшей Земской управы, а затем, последовательно, Гестапо и КГБ. Герман не знает, что в одном из кабинетов собрались несколько мужчин, похожих на офицеров в штатском, включая молодого человека с правильными чертами неподвижного лица: вокруг стола, на котором лежат фотографии Зои, Осипа Ростиславова и его самого, Германа. Офицеры передают друг другу снимки и обмениваются короткими репликами, похожими на приказы.

А вот мы видим «Ситроен» Германа уже на Крещатике, в пробке перед площадью 29 марта. Движение перекрыто из-за правительственного кортежа, и вокруг площади мгновенно собирается толпа, по рукам расходятся флажки, отцы сажают детей на плечи, влюбленные спортсмены — девушек, волны флажков и лент прокатываются над головами, среди поднятых рук: Президент, Президент едет! И в самом деле, вот и кортеж Президента.

Не удержавшись, Герман раскрывает двери, становится на подножку автомобиля и, вытянув шею, пытается рассмотреть кортеж. Первым ползет бронетранспортер, тяжелый приземистый жук, следом открытый лимузин «Хаммер» с Президентом — генерал Марченко в новенькой форме: сияют на солнце ордена, аксельбанты и белоснежные перчатки (хотя какой летом снег, цвета полуденных облаков). Стоя в лимузине, Президент с мудрой улыбкой приветствует свой народ. Благодарный народ взрывается радостными криками: вверх летят бейсболки, сигаретные пачки, флажки, мелкие монеты — и кортеж окончательно пропадает из видимости.

А почему бы и нет, спрашивает себя Герман, какое ему, Герману, личное дело до того, что генерала Марченко называют последним диктатором Восточной Европы? Между прочим, все сайты, на которых это можно прочесть, находятся в свободном доступе, ни один не заблокирован. По его, Германа, ощущениям, в стране все хорошо, да и самому Герману жилось неплохо, можно даже сказать, отлично.

Курс валюты стабильный, бизнес процветает, пять граммов гашиша в твоем кармане разрешены законами страны, в которой живешь. Мусор вывозят вовремя, улицы чистые, вода в кране горячая (но холодная тоже есть), копы вежливые, налоги снимаются с карточки сами собой, и всегда правильно. Иногда Герман подумывал перебраться в более процветающую Одессу, но привык за столько лет жизни в Киеве. Кроме того, хотя в Одессе крутится больше денег, там дороже жизнь, а в Киеве есть все же квартира, доставшаяся в наследство от матери.

Раньше Герман владел небольшим магазином с пластинками, но теперь в этом не было необходимости: вот уже несколько лет, как он перешел в высшую лигу бизнеса — занимается только самыми дорогими изданиями, какие могут быть. Его рекомендуют с глазу на глаз и только серьезные коллекционеры. Через интернет Герман тоже торгует, но всякой чепухой, не дороже сорока-пятидесяти долларов за пластинку — и только с теми клиентами, с которых нечего взять, кроме этих денег: ни связей, ни полезных услуг, ни раритетов в коллекциях, которые могут представлять интерес винилового пирата.

Герман садится обратно в салон и не видит, что за рядами мотоциклистов следует еще один лимузин, и в нем также стоит, цепко ухватившись ладонью в белой перчатке за перекладину, еще один генерал Марченко и приветствует свой народ, еще более благодарный своему Президенту.

Уважению к властям, не хитрить с налогами и не спорить с государством Герман научился еще в Америке, причем выучился очень быстро, потому что это был самый правильный путь. Вообще, Герману часто казалось, что везет ему незаслуженно, ведь самой большой удачей он считал личную свободу. А свобода эта досталась без особенных усилий: Герману не приходится вставать по будильнику каждое утро в одно и то же время, ехать одной и той же дорогой в офис и обратно, изо дня в день обсуждать одни и те же сплетни с теми же самыми людьми, что вчера и год назад — он сам себе хозяин, причем очень давно.

Герман переворачивает кассету и запускает музыку по новой, делает громче звук, и турбореактивный визг зорновского саксофона выдувает из салона крики толпы. Герман погружается в музыку, как в сновидение наяву, когда даже мысли не самостоятельны, а следуют ритмическим узорам, откликаются на каждую смену аккордов, но даже сквозь громкую музыку в салон автомобиля врывается новая звуковая волна: это проехал третий лимузин, а в нем — третий по счету генерал Марченко машет рукой в белой перчатке.

Конечно же, если бы Герман задумался о мире, в котором живет, то обнаружил бы в существующем миропорядке немало странностей и нестыковок.

Например, страна пребывала в международной изоляции, обложенная со всех сторон экономическими санкциями, но при этом любой запрещенный товар ввозился в страну контрабандой и спокойно продавался везде, а всеобщий достаток как-то не совсем вязался с этими самыми санкциями. С одной стороны, страна воевала, но с другой, война никак не отражалась на мирной жизни больших городов, и если бы не рекламные бигборды, призывающие завербоваться в армию, Герман и не догадывался бы, что где-то на восточных границах идет война. Опять же, несмотря на международную изоляцию и войну, ресторанчики и кафе на Ярославом Валу, Крещатике и улице Сагайдачного не справлялись с потоком иностранных туристов. С пятничного вечера и до утра понедельника над историческим центром стоял терпкий марихуановый дух, пиво лилось рекой, а казино работали круглосуточно.

Возможно, все еще перевозбужденный Герман засыпает, такое случается, и все это снится ему, потому что Герман видит, как из праздничной толпы выходят трое в армейских разгрузках, бронежилетах и касках, с автоматами в руках. Неспешно, как это бывает во сне, и абсолютно неотвратимо они обходят автомобиль с трех сторон.

Вот и все, думает Герман, вяло путаясь в пыльных, теплых складках этого кошмара наяву, которым сознание милосердно занавешивает от человека все действительно страшное, они все-таки добрались до меня. Но что он может сделать? Только смотреть, как медленно, шаг за шагом, враги берут в кольцо. Герман всматривается в их лица, но не может разглядеть глаз за большими солнечными очками-«пилотами». Тот, который обходил автомобиль со стороны водительского сидения, теперь стучит в опущенное окошко — судя по жесткому, резкому даже звуку, не костяшкой пальца, автоматным стволом.

Закрывать глаза или нет? Вздрагивает и открывает глаза, но глаза, оказывается, все это время Герман держал открытыми. Он видит: в окошко автомобиля заглядывает полицейский регулировщик с жезлом, зажатым под мышкой, и с любопытством рассматривает Германа сквозь поднятое стекло — Герман тотчас нажимает на кнопку, и стекло уезжает вниз.

— Что-то случилось? Вы себя хорошо чувствуете? — в голосе регулировщика Герману слышится искреннее участие.
— Да. Все в порядке. Спасибо. Должно быть, задремал. Тяжелая выдалась неделька.
— Машину вести можете?
— Да, конечно.
— Вы уверены? Хорошо. В таком случае, счастливого пути.

Герман выезжает на Набережное шоссе, скользящее серой змеей вдоль тела древней реки, как будто соревнуется с Днепром наперегонки. Снова эти видения наяву, вот уже второе или третье за последние несколько дней. Как бы Герман не убеждал себя в том, что все хорошо, даже прекрасно, такая цельная, казалось бы, еще неделю назад картина мира пошла трещинами. Герман слишком сосредоточен на собственных ощущениях: отдалении Зои, скорби о старике, удовольствиях, наконец — а работа одно из главных для Германа удовольствий. Но когда наслаждение рабочим процессом (результат здесь как раз не самое важное) утрачивает свою остроту, значит, тебе пора осваивать другую профессию, дружище.

Стараясь отвлечься от дурных мыслей, он ловко скользит в потоке автомобилей, пока не застревает намертво в очередной пробке в районе Морского вокзала. Впереди, предупреждает Германа автомобильный навигатор, авария. Герман разжигает сигарный окурок и от нечего делать глазеет по сторонам.

Окна. Машины. Набережная.

Вот идут по тротуару двое молодых людей с характерными квадратными пакетами в руках. Наметанным глазом Герман выхватывает этих двоих из толпы и старается запомнить лица. Никогда раньше не видел их ни в своем магазине, ни в других, ни на барахолке, ни на пластиночной толкучке, доживающей свой век в кафе стадиона «Динамо». Следом в фокусе оказываются молодые и не очень девушки: высокие и полные, стройные и тоненькие, грациозные и неловкие, коротко стриженные и длинноволосые — и ни одна из них не была похожей на спортивную гибкую Зою.

Чужая энергия, выкачанная им вчера из плоти высокой мускулистой баскетболистки, вынужденной торговать излишками жизненной силы, чтобы свести концы с концами после того, как закончилась ее не самая удачная карьера в спорте, бродит теперь внутри Германа и требует какого-нибудь выхода. Герман достает смартфон и набирает номер мастера на все руки Константина, который мог бы отремонтировать сломанную мойку для пластинок. Но голос в динамике телефона, отдаленно напоминающий голос Константин, разочаровывает Германа: мастер на все руки отдыхает на даче с женой и дочерями (насколько такой человек, как Костя, может позволит себе отдыхать в условиях, требующих приложения его неугомонной, притом безо всяких энергоблядей, энергии) — и вернется в Киев не ранее Дня Независимости.

Тянучка пришла в движение, но это ненадолго. Герман проверяет сообщения и улыбается: Корнилов, один из самых крупных в Киеве специалистов по контрабандным книгам, просит выйти на связь — значит, наконец-то достал давно обещанные Герману мемуары Лео Фейгина, издателя советского авангардного джаза. Кстати, напоминает себе Герман, давно я не был на блошином рынке. Непременно нужно съездить, поискать редкие издания фирмы «Мелодия». И вообще, пора выбираться из этой чертовой пробки, наконец-то он придумал, чем себя занять.

16

Они обнялись искренне, как старые друзья и, кажется, действительно были рады друг другу — рано поседевший, хотя лет на пять или семь всего старше Германа, Корнилов, и Герман: как всегда, подтянутый, застегнутый на все пуговицы, сдержанный и улыбчивый, пускай и строго по делу.

— Сердечно рад, что сегодня мы снова встретились! — Корнилов располагается за столиком Германа, расставляя кофе в пластиковом стаканчике, чашечку кофе и сэндвич на одноразовой тарелке, как расставляют на доске шашки для игры в «Чапаева».

Значит, снова, — повторяет про себя Герман, но решает промолчать.

— Сегодня как раз я могу отдать книгу, которую ты давно просил найти.

Корнилов кладет на столешницу небольшой, плотный пакет оберточной бумаги, и манит Германа рукой, предлагая придвинуться ближе, чтобы никто не расслышал слова, предназначенные только двоим. Но Герман знает, что не стоит этого делать, потому что Корнилов сейчас, наоборот, станет говорить громче обычного.

— Что ты думаешь о моем предложении? По поводу записей Шпаликова. Или правильно говорить Шпаликова?

Только Герман собирается спросить, о каких записях идет речь, как громко хлопает входная дверь и властный голос приказывает всем оставаться на своих местах.
Разумеется, полицейский рейд: двое с короткоствольными автоматами деловито, как настоящие хозяева здесь, заблокировали площадку перед барной стойкой, чтобы никто не смог выйти через кухню — третий прохаживается за витриной «стекляшки» по мгновенно опустевшему перрону. Первым подает голос приземистый главный, ниже ростом двух других, с усами и лицом, как у румяного мясника на базаре.

— Мы ищем нелегальных беженцев, — пролаял полицейский. — Если есть такие — руки на голову, шаг вперед. Или мы проверим документы у каждого.

Протягивает толстый, будто обрубленный на последней фаланге палец в направлении мужчины лет пятидесяти, бедно одетого: он застыл у ближайшего столика, всеми силами стараясь показать безразличие,но вздрогнул, будто уколотый властным жестом полицейского — стало быть, не ошибся. Трясущимися руками достает из кармана пиджака пластиковую карточку и выставляет перед собой, словно хочет спрятаться за ней.

— У меня есть разрешение на проживание, господин офицер, и рабочая карта беженца. Я работаю уборщиком в этом кафе.
— Хорошо! —довольный полицейский кивает круглой головой. — Остальные?

Корнилов медленно, как под водой, достает из кармана двадцать долларов и вкладывает с обреченным выражением лица между страниц паспорта с фотографией и штампом регистрации, которые проверяют полицейские первым делом.

— Это тебе, сука, на похороны, — бормочет обреченно.

И кладет книжечку перед собой на столешницу.

Герман запускает руку во внутренний карман пиджака за документами и сразу же перестает улыбаться: бумажника нет — разом пропали права на вождение, паспорт, колода скидочных карточек и несколько сотен долларов, которые не...
...собой на столешницу.
Герман запускает руку во внутренний карман пиджака за документами и сразу же перестает улыбаться: бумажника нет — разом пропали права на вождение, паспорт, стопка скидочных карточек и несколько сотен долларов, которые не...

Заело пластинку, такое случается. Раздосадованная, ты поднимаешься с дивана и скользишь через комнату к проигрывателю. Так приятно касаться ступнями нагретого и еще немного влажного паркета. Легкий аромат эфирного масла поднимается над свежевымытым полом. Люблю этот запах. Не представляешь — хотя ты, как раз, только и можешь представить, как мне здесь не хватает его. Ты торопишься, раздраженная тем, как непослушная игла перескакивает на одних и тех же дорожках...

...собой на столешницу.

Герман запускает руку во внутренний карман пиджака за документами и сразу же перестает улыбаться: бумажника нет — разом пропали права на вождение, паспорт, стопка скидочных карточек и несколько сотен долларов, которые не...
...собой на столешницу.
Гер...

... и твой указательный палец, как и следовало ожидать, неловко соскальзывает с картриджа.

— Что, Герман, — шепчет Корнилов, — проблемы?
Герман предпочитает промолчать, он тихо...

Но вот со второй попытки ты наконец-то переставляешь иглу на несколько дорожек вперед и забираешься с ногами в кресло, поближе к динамикам.

...истошные вопли полицейских за спиной, Герман не собирается останавливаться: прыгает с платформы на рельсы, ловко, как обезьяна, перескакивает по шпалам через пути — и ныряет под перрон напротив. Здесь пахнет мочой, и кроме обычного мусора, под ногами валяется с десяток дешево изданных книжек с военными на ярких обложках, сброшенные под перрон во время полицейского рейда. Видимо, полицейские облавы на барахолке дело привычное: это нелегальная литература из-за северного кордона — приключения попаданцев всех сортов и мастей.

Герман мечется в поисках широкого лаза, куда протиснулись бы плечи: один из полицейских уже плюхнулся одышливо на шпалы следом за Германом, но повезло — испуская истеричные вопли в воздух, к станции несется электричка. Несмотря на круглый живот, полицейский проворно заползает под противоположный перрон, а Герман выкарабкивается с другой стороны платформы, испачкав и разорвав пиджак, который стаскивает с плеч на бегу и заталкивает, не останавливаясь, вглубь мусорного бачка. В рту привкус нагретого металла, ссохшегося дерева и угольной пыли пополам со степной. Сплевывает прямо под ноги, на перрон.

Герману кажется или в самом деле его зовет знакомый женский голос? Не раздумывая, бросается в сторону лесополосы: в самом деле, это НеЗоя в каком-то легкомысленном летнем платьице — машет Герману свободной рукой, прижимая к груди стопку книг.

— Сюда, Герман! Cюда!
— Куда?! — задыхается Герман.

НеЗоя выбрасывает книги прямо под ноги, в пересыпанную сосновыми иголками траву, и хватает Германа за руку.

— За мной!

НеЗоя бежит пружинисто и легко, сухие ветки похрустывают под ее ногами, и только трудное, частое дыхание выдает. Даже тренированному Герману кажется, что легкие выворачиваются наизнанку, а из ребер с каждым новым шагом, тяжелым и гулким, заживо выдирают сердце.

— Ладно, — выдыхает НеЗоя, отпуская его руку.

В разорванной рубашке, потный, со слипшимися волосами, Герман стоит посреди поляны, как футболист на своем бесплодном поле, опершись ладонями в колени и покачиваясь. Несмотря на боль в легких и особенно в боку, все не может отвести взгляда от ее маленькой груди, которая поднимается и опускается под платьем.

— Сейчас... Сейчас... Дай отдышусь. Пойму, в какой стороне шоссе.
— Ты там оставил машину?
— Нет, на парковке у станции. Буквально за углом от «стекляшки». Давай поймаем попутку до города.
— Это вряд ли, — качает головой НеЗоя. — После такого фейерверка, который ты там устроил, полиция будет проверять все автомобили на въезде в город.

Возразить нечем, Герман предпочитает промолчать.

— Ладно, я знаю, что нужно делать.
— И что?
— Я буду сейчас колдовать.

Герману кажется: ослышался — в уши по-прежнему бьется кровавый прибой, тарахтят в небе птицы, словно механические заводные игрушки.

— Еще раз. Что ты будешь делать?
— Я сейчас прочитаю заклинание. Это довольно простая магия, так что должно сработать.

НеЗоя застыла посреди поляны, расставила тренированные ноги, утверждаясь устойчивее на дерне, и развела руки вширь, будто на занятиях йогой, которые так любит Зоя. Маленькие монгольские глаза зажмурены. Вокруг ветер расчесывает кроны деревьев и поглаживает ветки кустов, будто кошек (а кусты, как и положено кошкам, с готовностью под пальцами выгибаются), внизу, среди листьев, колючек и шишек струится под башмаками особая, тайная жизнь. И нет вокруг никаких полицейских, от которых нужно бежать через лес. Герман сам не заметил, как забулькал больным смехом.

— Заткнись! Ты мешаешь мне сосредоточиться.

Герман думает: лучше и правда помолчать — все равно ему нечего предложить, а значит, и говорить не о чем. В самом деле, какая разница, кто такая эта странная журналистка или кто она там такая, и что делает здесь, с ним, в лесу? Герман опускается на корточки, обнимает ладонями гудящие колени и представляет себя дома, в своей комнате. Там уютно. В бойлере душевой созрела горячая вода, свежая рубашка готова приласкать его плечи легкими касаниями. Сейчас бы устроиться поудобнее в кресле и положить на столик ноги, а на столешнице чтобы стоял стакан «Пепси-колы» с «Джеком Дэниелсом» и со льдом, само собой, а лучше самокрутка, а на проигрывателе...

— Молодец! — отзывается НеЗоя, и Герман с удивлением поднимает голову.

Она зажмурилась так, что лицо сжимается в кулачок. Маленькое сильное тело выгнулось назад, почти параллельно земле, будто деревце, из последних сил противостоящее буре. А вокруг, и правда, поднимается ветер, с каждой секундой сильнее.

— Думай, думай!

... а на проигрывателе пластинка Телониуса...

— А теперь слушай! — внезапно голос НеЗои становится ниже и гуще, и она декламирует торжественно и нараспев, как и полагается произносить заклинания в фильмах ужасов. — It’s Good To Touch! The Green... Green... Grass! OF! HOME!!!

Герман вздрагивает, когда окружающий зеленый мир сотрясает, словно рябь по воде, громкий хлопок ладоней. Новый порыв ветра, самый сильный, будто невидимый пес, горячо дохнул в лицо и бросается прямо на грудь. Герман валится в траву, а когда открывает глаза опять, над его головой не лесные деревья, а сероватое небо Татарки и кирпичная стена родной пятиэтажки. Трава газона щекочет Герману щеку. Он сам постригал этот газон неделю назад. Или две?

— Вставай! — НеЗоя подает ему маленькую сильную руку.

Поднимаясь, Герман держится за ее пальцы судорожной хваткой утопающего и все не может отпустить, так что НеЗое приходится прикрикнуть.

— Это было больно, — потирает НеЗоя малький потный кулачок. — Да приди в себя наконец-то, я же предупреждала тебя, это простая магия, так что должно сработать. Вот и сработало.
— Ну да. Магия, говоришь. Это же строчка из песни. Том Джонс поет.
— Тебе лучше знать, — Зоя бесстрастно оправляет платье на бедрах и боках, как ни в чем не бывало. — Пошли скорее, незачем стоять здесь, у всех на виду.
— Куда? — туповато спрашивает Герман.
— Ну, как это, куда? К тебе.

17

У него, посреди комнаты с разобранной постелью, Герман стаскивает через голову остатки сорочки и с отвращением разглядывает порванную, перепачканную глиной и грязью ткань, пока НеЗоя, подобравшись как кошка, искоса рассматривает шрам с правой стороны груди Германа, ниже соска, обросшего густым волосом.

— Ладно, — Герман брезгливо бросает рубашку прямо под ноги и валится в кресло. — А теперь расскажи. Как ты это делаешь?
— Что именно делаю?
— Магию, — Герман смеется. — Простую магию.
— Попробуй, а вдруг у тебя тоже получится. Кстати.

Бросает Герману на колени его бумажник — он быстро просматривает все отделения и кармашки: вот права, есть скидочные карточки и полезные визитки, даже доллары на месте, странно.

— Забыла отдать.
— Где ты его нашла?

Теперь очередь смеяться НеЗое.

— Магия, простая магия. Валялся на перроне, а я подобрала. Я же тебе махала рукой, а ты сделал вид, что вообще не при чем. Ну, а потом приехала полиция, и стало не до того.
— Спасибо. Магия, значит. А ну-ка... That Woman’s Got Me Drinking! Look At The State I’m In! Give Me! My Bottle! Of Gin!

Декламируя строчки из песенки, Герман старается оставаться серьезным, но когда НеЗоя снимает со стола и подает Герману початую бутылку голубого контрабандного джина, оба неудержимо хохочут, пьяные и без джина.

— Будешь?
— Сейчас точно нет.

Герман кивает, будто знал ответ наперед, и надолго прикладывается к горлышку, отпивая джин маленькими глоточками. Сложив на груди руки, НеЗоя застыла напротив, терпеливо дожидаясь, когда он оторвется от бутылки.

— Теперь ты готов?

Джин щиплет горло, и перед тем, как ответить, так важно перевести дыхание.

— К чему?

НеЗоя поднимет руки над головой и выбрасывает белый флаг платья вверх так буднично и легко, словно раздевалась в этой комнате множество раз, как та, другая — которая Зоя: точно также стоит перед ним обнаженной, спокойно расправляет складки, будто ласкает распятую на тремпеле ткань.

Герман стремительно пьянеет от джина и от тепла ее загорелого тела. Он еще успевает подумать о том, что сейчас, наверное, самое время расстегнуть пуговицы на джинсах, поднимается из кресла и берется за пряжку ремня, когда его кишки ни с того, ни с сего вдруг лопаются от боли. Второй удар прилетел в переносицу — и лицо сразу же заливает кровью. Вместе с кровью из Германа выплескивается ярость, но поздно, он ослеп. Маленькая НеЗоя, бесшумно переступая по ковру, ускользает за спину и выворачивает правую руку Германа назад, безжалостно и быстро.

— Ты кто такая? — Герман хрипит и давится кровью.
— СМЕП.

Он было дернулся в своем кресле раз, другой — бесполезно: руки накрепко стянуты за спиной пластмассовыми наручниками.

— Что? Это что такое?
— Твой страшный сон, придурок.

Герман неуклюже смеется, как будто расквакался, но тотчас давится смехом и запрокидывает голову назад, остановить кровь. Не обращая внимания на свою наготу, НеЗоя стоит перед ним, потирая правый кулачок,как недавно в лесу: каких-то десять, двадцать минут прошло — невероятно, словно целую жизнь назад.

—Ладно, сучка, — гундосит Герман — очевидно, переломан нос. — Я все понял. Здесь денег нет. Я не храню деньги в сейфе. Все в банковской ячейке.
— Мне не нужны деньги.

Развернувшись у нему спиной, НеЗоя выходит из комнаты. В прихожей скрипит стальная дверь, и в комнату заглядывает блондин одних лет с Германом. Красавчик с неподвижным лицом, как будто неживым, словно маска, снимает с плеча большую спортивную сумку и ставит на пол. Герман окрестил его про себя Блондинчиком, как в старом вестерне с такой прекрасной музыкой Эннио Морриконе.

Прикрывая маленькие груди ладонями, возвращается НеЗоя, костяшки на правой руке покраснели и распухают на глазах. Присев на корточки перед сумкой, достает какой-то пакет и, повернувшись спиной, одевается быстро и ловко. Блондинчик заставляет себя отвести глаза, а вот Герман, несмотря на кровь, боль и перебитый нос, не отказывает себе в удовольствии поглазеть, как волнуются ее маленькие мускулы под кожей.

Теперь НеЗоя с Блондинчиком смотрятся вместе, как близнецы: черные спортивные брюки в обтяжку, легкий черный гольф, кроссовки, и Герман снова ощущает укол узнавания — в точно таких же черных облегающих джинсах и гольфе он видел Зою последний раз. Зоя походила тогда на черную кошку. Так все и вышло. Не к добру.

— Спасибо за сменную одежду, не хотелось запачкать платье.

Блондинчик в ответ кивает молча.

— Пришлось тебе с ним повозиться? Или быстро справилась?
— Скажи ему правду, — Герман подает голос, похожий больше на карканье или скрежет. — Расскажи, как ты мне отсосала здесь. Пока его не было.

Блондинчик без интереса, как спичкой по коробку, мельком скользит взглядом по Герману. Усаживается на его кровать, как дома, угнездившись задницей поудобнее, берет со столика его смартфон и принимается просматривать сообщения. Он даже не поднимает головы, когда обращается к Герману.

— На твоем месте я бы помолчал, герой-любовник. Говорить будешь по делу. И то, только когда мы тебя начнем спрашивать.
— Нет, я его сломала мгновенно. То, что он сейчас говорит, это не важно. Даже странно, я ожидала большего. Может, это действительно не он?

НеЗоя обходит кресло и остановливается прямо за спиной связанного Германа, чуть левее.

— Ну, шрам же ты видишь? — блондин откладывает смартфон Германа и поднимает наконец-то глаза.
— А что шрам? — неврничает Герман. — В детстве неудачно приземлился. На кусок арматуры. Когда с пацанами на стройке играли.
— Не морочь мне голову, — Блондинчик внимательно смотрит на Германа, как впервые. — Это огнестрельное ранение из АК-47, любому профессионалу понятно.

Наконец-то кровотечение останавливается, и Герман может опустить голову.

— Приятель! — вложив в голос всю доступную ему искренность, Герман заглядывает в безжизненное лицо Блондинчика. — Ты меня с кем-то путаешь. Я профессионал в плане пластинок. Про автоматы ничего не знаю.
— Кстати, о пластинках, — Блондинчик возвращается к телефону и показывает Герману экранчик с текстовыми сообщениями. — Где эта пластинка, о которой здесь написано?
— Рядом с мойкой для винила. Самая верхняя в пачке.

НеЗоя делает шаг, снимает верхний диск из стопки пластинок и показывает Блондинчику. Нарисованный на обложке Телониус Монк в кожаном летчицком шлеме тревожно смотрит вперед, белое кашне черного денди развевается на ветру. К 1964-му году, когда была записана эта пластинка, Монк уже растерял свой божественный дар, но все еще мог бы уместить свое рыхлое тело в кабине самолета. Но вот в 1979-м, когда альбом переиздали в Японии — вряд ли. Блондинчик кивает.

— Ты ее успел послушать?
— А почему я вообще должен с тобой говорить? Вы кто такие?

Коротко размахнувшись, НеЗоя ударяет его ребром ладони за ухом, и Герман шипит от боли.

— Это тебе за отсосала. Еще разок или хватит с тебя? А то я могу.
— Ты ее успел послушать? — Блондинчик продолжает допрос бесстрастно, не меняя тона.
— Нет. Не успел.

НеЗоя с Блондинчиком обмениваются быстрыми взглядами.

— Как я могу проверить твои слова?

Герман морщится залитым кровью лицом и аккуратно двигает головой, будто выдавливая боль ниже, в плечи.

— Ладно. Я ее не слушал, потому что пластинку подменили. Вместо моей подсунули другое издание. Новодел. А я не слушаю пластинки, пока не помою. Особенно новодельные. Берегу картриджи.
— Как я могу проверить твои слова?
— Ты как робот, — неприязненно отвечает Герман. — Говорю же. Мойка для винила сломана.

Блондинчик пожимает плечами, продолжая задумчиво рассматривать Германа.

— Ты хочешь сказать, что он до сих пор не использовал триггер? Но это ничего не означает. Для меня, по крайней мере, точно нет.
— Триггер? — растерянно переспрашивает Герман.
— Да, — НеЗоя кивает, — скорее всего, он по-прежнему спит. Именно поэтому я и смогла так легко взять его, тепленьким.

Герман заставляет себя рассмеяться.

— Ребята! Вы меня лучше разбудите. В таком случае. А то мне этот сон что-то совсем не нравится.

Усмехнувшись, Блондинчик заметно расслабляется и протягивает руку, НеЗоя вкладывает пластинку Телониуса Монка в его ладонь.

— В общем, нужно расколоть его поскорее. Нет времени везти его в контору, на Владимирскую. Тем более, здесь удобная засада.
— Согласна. Тогда вызывай Правду.

Поднявшись с дивана, Блондинчик резким движением переламывает пластинку о колено. Толстый блин полихлорвинила издает внутри конверта обреченный хруст, как живое существо, но ломается на две части только со второго удара. Блондинчик отбрасывает в стороны разломанную надвое пластинку и снова опускается на диван.

— Эй! — кажется, Герман впервые по-настоящему забеспокоился. — Парень, это моя пластинка. Вообще-то.
— Какая тебе разница! — смеется Зоя. — Ты же спишь.

Лицо Блондинчика остается все таким же неподвижным, будто неживым, рыбьи глаза смотрят без выражения.

— Лучше тебе вообще не просыпаться, — мрачно замечает Блондинчик.
— Для кого лучше? — на всякий случай уточняет Герман.
— Для всех. Но в первую очередь, для тебя самого.

А НеЗоя поднимает вверх ладони и торжественно, нараспев декламирует очередное заклинание.

—Golden! Slumbers! Feel! Your Eyes!

18

«Герман Александрович! Герман Александрович!»

И следом женский голос, издалека, как будто с другого края мира, спрашивает: «Он нас слышит?»

Первый голос, мужской, забулькал что-то неразборчивое, и чем пристальнее вслушивается Герман, стараясь распознать знакомые слова, тем сильнее искажается их звучание, то растягиваясь в пространстве тягучими, утробными гласными, то дробясь на бессмысленные слоги.

Я просыпаюсь, догадался в полусне Герман, поднимаясь из глубины сна, как ныряльщик на поверхность — и тогда разговоры сквозь водную толщу становятся отчетливее слышны, но по-прежнему лишенные смысла. Что за странное словосочетание — «имплантирована фиктивная личность»? Или «ложные воспоминания»? Затем Герман разобрал грозное, но малопонятное слово «триггер» и вспомнил, что слышал его раньше.
Понял, где именно, и проснулся.

— Нет, пока что взяли только одного, — голос Блондинчика доносиля откуда-то со стороны прихожей. — Да, это тот самый спящий агент, о котором я вам докладывал. Пока его не ввели в игру, он был одним из спонсоров банды, это мы уже отследили. Так точно.

Почтительно смеется, как и полагается нижестоящему по званию, когда начальство шутит.

— Операцию разыграли, как по нотам, так точно. Служу... Служу... Это вам спасибо, что смогли уговорить министра, иначе бы мы их не вывели на чистую воду. С другой подсадной уткой не сработало бы. Виноват...

Из песни слова не выбросишь. Выманим девчонку, да. Никак нет, уверен.
У Германа болят скованные запястья, острая боль сверлит плечи и, что самое важное, хочется помочиться, безотлагательно. Открывает глаза: блондин говорит по телефону из прихожей, НеЗои рядом не видать, зато появился очередной нежданный гость — очень высокий старик, похожий на высохшее дерево, дремлет с прямой спиной и высоко поднятой головой, сидя на стуле верхом.

Блондинчик заглядывает в комнату и видит, что Герман не спит и все внимательно слушает.

— Так точно. Сейчас приступим, он нам все расскажет. Как миленький. Не беспокойтесь, возьмем всех. Смерть попаданцам!

Блондин резко и яростно вскидывает кулак, и тогда где-то за спиной Германа отзывается НеЗоя.

— Смерть попаданцам!

Старик вздрагивает и открывает глаза.

— Я не сплю.

Пожевав сухими губами, старик приводит в движение все свое лицо: зашевелились морщины, похожие на древесную кору, а седые висячие усы — будто уползти попытались. НеЗоя ставит перед стариком большую чашку дымящегося чая, пахнущего лимоном (это чашка Германа, с принтом музыкантов группы Pink Floyd). Старик громко отхлебывает чай и выкладывает на столик старый жестяной портсигар с чеканкой. Достает из портсигара папиросу, пальцами обеих рук залихватски сминает мундштук и подкуривает от бензиновой зажигалки, а саму зажигалку ставит на столик, рядом с портсигаром. Удивленный Герман разглядывает потертый скромный пиджак с кожаными заплатами на локтях, по моде семидесятых годов, выгоревшие на солнце глаза и большие узловатые ладони, спрашивая себя, кто такой этот старик и почему он здесь, в его квартире.

— Моя фамилия Правда, Правда Семен Васильевич, — сдержанно, с достоинством представляется Старик всем троим и никому.

Говорит с безупречной дикцией, как актеры в старых советских телеспектаклях проговаривали со сцены свои реплики — со значением, с расстановкой, играя интонациями: такая манера держаться и говорить сбивает Германа с толку, завораживает, смешит и устрашает одновременно.

— Можете начинать, Семен Васильевич, — почитательно отозвалась НеЗоя. — Нужно вытрясти из него все, что он знает.
— Ванну приготовить, Семен Васильевич? — вытягивается по струнке Блондинчик.
— Ванну? — удивляется старик. — Я что, мыться сюда приехал?
— Виноват, Семен Васильевич! Для проведения дознания!
— Ну, что вы, молодой человек, — старик улыбается в усы. — Это неэффективно. Если начать вас топить, вы будете рассказывать все, что угодно, лишь бы вас перестали мучить. А мне нужна правда, уж простите за неловкий каламбур.

Правда степенно прикладывается к папиросе, глубоко в своих мыслях, и неспешно, как бы нехотя выпускает дым.

— О чем ведь это я? А, вот именно. Меня зовут Семен Васильевич Правда, будем знакомы, молодые люди. Как вы думаете, кто я такой? Я школьный учитель на пенсии. Но так как на пенсии мне очень скучно, потому что я привык к другой жизни, гораздо более деятельной, осмысленной, скажем так, то время от времени помогаю своим бывшим ученикам. Именно поэтому я здесь, разговариваю с вами. А вы знаете, откуда у меня такая фамилия — Правда?

Еще одна неторопливая затяжка. Очередной долгий, задумчивый взгляд на Блондинчика. И очень недобрый.

— Потому что ни один ученик в моей школе не мог мне соврать. Когда они смотрели мне прямо в глаза, они могли отвечать на мои вопросы только правду. Хотите, проверим?
— Не хочу! — хмуро отвечает Герман, отводит глаза и добавляет неожиданно для себя самого. — Я ссать хочу. Очень.
— Вот видишь, сынок! Хорошо, можешь выйти.

Старик Правда не отрывает взгляда от Блондинчика, которому заметно не по себе от такого внимания.

— Вообще-то... — подает голос Герман, стараясь вложить в реплику всю возможную в его положении иронию, но старик не дает закончить.
— В глаза мне смотри! — приказывает Правда Блондинчику. — Отвечай!

Герману кажется: пристальный взгляд старика прожигает стены насквозь — мутные глаза Блондинчика наливаются кровью от напряжения, едва не вываливаясь из орбит, мелко трясется голова, руки, все тело целиком. Бледное лицо заливает пот.

— Что... Блядь... Виноват... Отвечать... Семен... Васильевич...
— Быстро отвечай! — приказывает старик. — Дрочишь?

Брызгают слезы из глаз, разлетаясь во все стороны вместе с капельками пота. Колени подламываются, как у животного с пулей в боку, когда уже больно, но еще не верится, что все закончилось, невозможно поверить. Но могучий Блондинчик все-таки валится на четвереньки, беззвучно рыдая от жгучего, еще мучительнее боли стыда. НеЗоя отступает на шаг, брезгливо наблюдая за границами зловонной лужи, что расползается на полу.

— Не слышу!
— Да! — кричит Блондинчик, раскачиваясь из стороны в сторону. — Да! Я! Дрочу!
— А родину любишь? В глаза смотри!
— Люблю! Я в СМЕП добровольцем пошел! Суки! За вас!... Вы...
— Вот видишь, как все просто! — довольный собой старик изящно казнит папиросу в пепельнице.
— Семен Васильевич! — подает голос НеЗоя.
— Чего тебе, деточка?
— Семен Васильевич, это не тот человек! Вам с этим нужно работать, который связанный в кресле!

Озадаченный, старик нахмурился.

— Правда?

И первым начинает смеяться над собственной шуткой, пока Блондинчик, захлебываясь икотой сквозь сцепленные зубы, уползает в направлении ванной комнаты.

19

Герман вздрагивает, когда раздается щелчок — ОЧЕНЬ ГРОМКИЙ ЩЕЛЧОК В ЕГО ГОЛОВЕ, но это просто игла отрывается от самой последней дорожки, а затем вокруг разносится характерный шорох: возвращается на место тонарм.

Еще ЩЕЛЧОК, и проигрыватель останавливается.

Для Германа эта пластинка закончилась, и в этот момент все, что было внутри, что Герман привык полагать основой своей личности, от воспоминаний детства до ежедневных привычек, проваливается куда-то вниз. Так в ночных кошмарах внезапно исчезает пол в кабине лифта, и ты падаешь в темноту.

ЩЕЛК.

Как будто фильм его жизни, долгий документальный сериал длиной в двадцать девять серий, где хватило хронометража каждому прожитому дню, теперь прокручивают у него перед глазами: сцену за сценой, одну серию за другой — и чем быстрее отматывается назад пленка, тем больше в ней пустых, засвеченных и попросту непроявившихся кусков. Пленка прокручивается все быстрее, пока в кадре не остается ничего, кроме мерцающей пустоты. Перфорация рвется.

Вот так: щелк, щелк, щелк —

— — —

Получается, вся моя жизнь, спрашивает себя Герман, это одна сплошная фальшивка? Но в таком случае, какой же я настоящий? Кто я вообще такой? Это самый страшный вопрос, Герман, который можно только себе задать, но самое страшное, что ответа у тебя нет. Пленка заканчивается. Закончилась.

ЩЕЛК.

Больше нет вообще ничего — изнутри он пустой, как эта страшная черная шахта, в которую Герман падает, и падает, и падает, и падает.

ЩЕЛК.

Он заставляет себя открыть глаза, чтобы остановить мучительное головокружение. Он боится сблевать этой страшной пустотой, что ворочается в кишках. С открытыми глазами не легче, но скоро комната все же перестает кружиться вокруг Германа и замирает перед глазами в привычной перспективе.

ДВОЙНОЙ ЩЕЛЧОК.

На смену внезапно образовавшейся пустоте приходят отблески образов и обрывки воспоминаний. Теперь-то Герман понимает: они были с ним всегда, но прятались в самых темных и пыльных чуланах памяти, куда их убрали, как старую мебель — и откуда их доставали по мере надобности, когда требовалось восполнить пробелы в воспоминаниях. Так выносят из кладовой стулья, когда за столом не хватает места гостям, и этистулья, которые выносили к праздничному столу из кладовой со старой мебелью, тоже были обретенным воспоминанием.

Заново открывать для себя собственную память оказалось мучительно и приятно: как переживать опять свой первый оргазм, когда сознание разрывается от испуга — и нового сладостного удовольствия, разве что теперь Герман не боялся. Осталась только радость открытия. А еще сладость новизны. (Продолжение следует) 

Антон Е

Author

Антон Е

Article rating:

vote data

Write a Comment

You have to be registered in order to comment on articles and send messages directly to the editorial team. Please login or create a free user account.