Yep It`s Not Nope

Гэри Валентайн. Нью-йоркский рокер: моя жизнь в пустом поколении, глава вторая

Past Perfect / Punk 23 Сентябрь 2018
 (фото: )

Тернистый путь из хиппи в панки через глэм Гэри Валентайна, басиста Blondie, в переводе Татьяны Ежовой с саундтреком. Журнальный вариант. Глава первая, часть вторая

Глава 2

Городок проклятых

Я прожил дома совсем недолго — пока мать Зельды не заметила, что дочь беременна.

Как вы уже могли догадаться, мои отношения с родителями было сложно назвать хорошими. Они не улучшились после того, как сержант полиции, знакомый мне ранее по облаве в марихуановых местах, сообщил моей матери, что должен меня забрать. Быть снова повязанным за траву было бы уже достаточно скверным. Но коп пришел к нам по другой причине. Мать Зельды позвонила в полицию и заявила, что я изнасиловал несовершеннолетнюю.

Эта сцена заслуживает некоторого внимания. Ранее в этот же день у нас с матерью случилась одна из самых громких ссор и она швырнула в меня подставкой для телевизора. Получилась довольно глубокая рана под левым глазом. И мы только что вернулись из скорой помощи, где меня зашили. Я сидел в своей комнате с повязкой на поллица, слушая музыку в наушниках. Боуи, наверное, или Mott The Hoople. Потому и не слышал звонка в дверь. Я как раз взял кропаль травы, взорвал и осторожно выпустил дым в окно. Откинулся и стал слушать музыку, стараясь все забыть.

Открылась дверь. Это был сержант Имярек. Первое, о чем я подумал, что он унюхает траву. Потом я снял наушники. И услышал его.

— Гэри, чувак! Что ж ты наделал?
— Ты о чем?
— Зельда, твоя подружка... Ее мать позвонила нам и сказала, что ты изнасиловал ее дочку.

Мать в ужасе переспросила:

— Изнасиловал?
— Что?! Я никого не насиловал.
— Чувак, но так сказала ее мать.
— Да ладно, чувак!
— Ты ее изнасиловал?
— Нет. Я...
— Послушай, Гэри. Я знаю тебя. Ты не самый плохой парень. Здесь, наверное, какая-то ошибка. Но я должен тебя забрать.

Сержает Имярек был молодым и черным. И он всегда все знал лучше других. Если сравнивать с другими копами, которых я знал, он всегда был прав. Он объяснил матери, куда меня поведет, попросил не волноваться и сказал, что нам пора. Я выключил проигрыватель. Затем слегка заторможенно поднялся, надел темные очки поверх моего забинтованного глаза и направился к двери.

В этот день я побывал в нескольких участках. Почему-то мусорам нужно было гонять меня с места на место. Не знаю почему. Что-то такое для подведомственных областей.

После нескольких коротких остановок меня упаковали в камеру предварительного заключения в Джерси Сити. В том году было отвратительное лето. На Оушн Авеню были бунты местных, преимущественно черных. Полицейский участок находился в этих окрестностях. Полиция как раз задержала нескольких бунтовщиков, и я был единственным белым. Копы не позволили мне остаться в темных очках, а у меня с собой не было обычных. Я сидел на лавке с бинтом на глазу и щурил другой. Какой-то парень спросил меня, за что я здесь. Когда я сказал «изнасилование», он только протянул: «О-о-о...». И никто со мной больше не заговаривал.

В конце концов приехали родители. Меня реально обвинили за изнасилование. Мое преступление заключалось в том, что я был восемнадцатилетним, когда шестнадцатилетняя Зельда меня соблазнила. Без вопросов предполагалось, что я причина ее беременности. Факт, что она, соблазняя меня, не была девственницей и постоянно спала с другими парнями, не обсуждался. Меня отпустили на испытательный срок до суда. По условиям моего испытательного срока я не имел права покидать штат Нью-Джерси без разрешения моего куратора-офицера. В то же время я должен был каждую неделю посещать психиатра. Друзья говорили мне, что я псих, раз сплю с Зельдой, и, видимо, полиция думала точно так же. Все, начиная от сестер Зельды и заканчивая психиатром, давили на меня убедить ее сделать аборт.

Она отказалась.

Как вы понимаете, меньше всего я хотел влипать с Зельдой или еще с кем-то. Если Зельда не сделает аборт, ее мать решит, что мне либо жениться либо в тюрьму. Жениться я не хотел. В тюрьму тоже. И я не был уверен, что я отец ребенка. Но я спал с ней и поэтому испытывал к ней какую-то привязанность. Я даже заработал немного денег на врачей, еще не зная, что ее мать уже обо всем позаботилась. И, как позже я узнал от адвокатов матери Зельды, благородные намерения могут быть использованы против меня в суде.

Затем неизбежное произошло: время пролетело и Зельда родила. Тогда же Крэш нашел для себя в городе несколько вариантов жилья. Мы оставались друзьями. У меня еще была работа: вторая смена на складе, упаковывал одежду и прочее для компании E. J. Korvettes. Я заканчивал в полночь и Крэш с Ронни ждали меня для ночной покурки. Склад был на окраине, в промзоне, у городской свалки и гниющего нью-йоркского залива. Мы шли среди мусора и думали о будущем.

Я не снимал темных очков. Крэш сказал, что ему на фиг сдался Джерси и что он собирается снять жилье в городе. И через несколько недель нашел. Ронни и я начали путешествовать через Гудзон к Крэшу в гости.

Когда я работал на складе, потерял работу президент Никсон. Помню, слушал новости по радио и чуть ли не аплодировал. Начальник цеха услышал и подошел. Он уже делал мне замечание за темные очки на работе. Он меня давно в чем-то подозревал, потому что в обеденный перерыв я читал. Сейчас же он меня спросил, не коммунист ли я. Так что мы с президентом Никсоном лишились работы в один день.

Очень скоро я снова сцепился с матерью. После чего упаковал сумку и направился к Джорнал Сквер, чтобы сесть там на поезд. Своему офицеру-куратору о переезде я не посчитал нужным сообщить.

* * *

Спустя пару недель Крэш сказал, что снял фронтон магазина на Ист Десятой Стрит в Ист Вилледже.

Вторая Улица, находящаяся в полутора кварталах оттуда, была вполне приятной. На углу Сент-Маркс Плейс и Второй — в пяти минутах ходьбы от фронтона, — находился Gem Spa, киоск, продававший лимонад и прессу. Это было место с лучшим в мире эг-кримом — известным нью-йоркским напитком, который делали из шоколадного сиропа, содовой и молока. Без яиц. Это была Мекка битничества в пятидесятые, хиппи тусовались тут в шестидесятые, а сейчас Доллз сделали тут свое знаменитое фото.

The New York Dolls, 1973. Bob Gruen

The New York Dolls, 1973. Bob Gruen

Первая Улица тоже была нормальной. Кафе там, правда, были похуже ресторана B&H Dairy на Второй, и киоски с фруктами пониже качеством, но там еще можно было чувствовать себя «дома», в относительной безопасности. Но от Avenue A район становился все непринужденнее. Испанские уличные банды мародерствовали по кварталам, озабоченные торчки заполняли собой ступеньки арендованных домов, а проститутки, чей поезд давно ушел, отлавливали лохов из эконом-класса, идущих домой после работы. На Avenue B пейзаж был похожим, но более гротескным. А вот Avenue C была уже Зоной Негатива. Однажды мы с Ронни обкурившись гуляли и чуть не забрели. Если белый парень хотел смерти — лучше места было не найти.

Фронтон, что снял Крэш, был узким пространством, граничащим с испанской баптистской церковью с одной стороны и доходным домом с другой. Через дорогу располагалась русская баня, которую Уильям Берроуз описал в одной из книг. Табличка гласила, что здание построено в девяностые годы XIX века, и я любил его рассматривать, когда шел в гости к Крэшу. У меня была страсть к позднему девятнадцатому веку, поэтому все связанное с этим периодом будоражило мое воображение.

Друг Крэша подал ему идею переделать фронтон в лофт. И Крэш устроил спальное место над тем, что называл кухней. При слове «лофт» обычно представляется просторная открытая комната с большим количеством света и пустого пространства. Во фронтоне Крэша ничего такого не было. Кровать в этом «лофте» располагалась очень близко к потолку. Если забыть об этом и быстро принять сидячее положение из лежачего, то можно удариться головой. Лофт был темным, тесным, грязным и засыпанным всяким мусором. Обогревался он ненадежной газовой плитой. Я спал на раздолбанной тахте, в которой дырок было больше чем самой тахты. Окна не открывались, электричество было чем-то вроде награды, и я не помню, вымыли ли мы тогда хотя бы одну тарелку. Но на несколько месяцев —  зимой и весной 1975 года, — это стало домом.

Когда я попал в новое жилище Крэша, у меня было полно личного времени. Единственной моей повинностью было еженедельное посещение психиатра. Официально меня зарегистрировали как секс-обидчика — этот термин еще сыграет значительную роль в моих успехах. Я терпел бесконечные пятьдесят минут, пока очкастый недомерок лет тридцати лет показывал мне картинки грязного содержания и спрашивал, что я думаю. Так продолжалось пока недомерок не пришел к выводу, что в моих чувствах к сексу нет ничего ненормального. Впрочем, о склонности к туши и помаде он куда надо доложил. В конечном счете он сообразил, что мои посещения пустая трата времени и порекомендовал закончить.

И мы вернулись к обычной жизни — курили много травы и жили в нищете. Разница была в том, что раньше меня волновала беременность Зельды, а сейчас надо мной завис дамоклов меч тюряги. У Зельды был ребенок, и с ним были трудности. Она была в порядке, а он нет. Не знаю точно, что было с мальчиком — с  Зельдой мы общались не часто и не подолгу. Ребенок с рождения не покидал больницу, где и умер спустя год. Я навестил его в больнице. Несколько минут я смотрел на нечеткий силуэт ребенка, возможно, моего сына, — внутри инкубатора. Не знаю, на кого он был похож. И посейчас не знаю, был ли он моим. Тогда все это меня сильно ранило. Да и теперь, когда я думаю об этом слишком долго, — больно.

Крэш нашел работу в Manhattan Transit. Даже не знаю, что он там делал. У него была скрытная натура, ему нравилось выдавать себя за важную персону и часто без предупреждения исчезать на несколько дней. Его фантазия о создании группы росла и нередко мы часами сидели вместе, разрабатывая руководство к действию. Все больше и больше внимание Крэша переключалось на религиозные вопросы. Библия (особенно Книга Откровения) вытеснила Ницше из его читательских предпочтений перед сном. Он хотел назвать нашу группу Падшие Ангелы (Fallen Angels) и уже явно что-то предвидя, написал текст про Антихриста.

Я от этой идеи был не в восторге. Росла фантазия Крэша, но не его талант. Стихи отстойные, голоса не было, как и чувства ритма. Было какое-то воображение, но не хватало средств воплощения. Приплыли.

Мне нравилась мысль о сочинении песен. Все это время я сочинял стихи, но становилось понятно, что мои шансы попасть в нужную мне среду при помощи сочинительства минимальны. Посещение концертов Доллз убедило меня, что с минимальными музыкальными способностями и с усилителем одиночка может с аудиторией сделать больше, чем сотни бородатых поэтов, мямлящих свои стихи в шаблонных кофейнях. Я немного освоил азы гитары благодаря муздрузьям в старшей школе, изучал ударные, выстукивая палочками по коленям битловские мелодии. В каком-то смысле у меня была гитара: дешевая и неновая акустика, которую родители купили мне для реализации моих рок-н-ролльных фантазий. Я вырвал дискантовые струны — верхние от «ми» до «соль» — и перетянул остальные как трехструнный бас. На этом я и поигрывал в подвале родительского дома, работая над риффами как в стоунзовской Satisfaction и Sunshine Of Your Love группы Cream.

Также я научился нажимать пальцем несколько аккордов на фоно. Во фронтоне Крэша стояло старое разбитое пианино. Практически каждая вторая клавиша была сломана, а работающие не были настроены. Но это не имело значения. Все, что я мог сыграть, звучало достаточно пристойно и на тех аккордах. Постепенно я овладел инструментом. Я перестал писать стихи, начал писать тексты и предпринял первые попытки сочинять песни.

Между тем, появились другие проблемы.

* * *

Моим любимым писателем в то время был Генри МиллерТропик Рака — миллеровский отчет о голодных днях в Париже, — я перечитывал снова и снова. Миллер был попрошайкой, воровал и голодал, пока не обрел свободу. И я тут же решил поступать так же. Я думал, что причиняет боль телу, хорошо для души. Пока я не принял это, мне было трудно концентрироваться на поэзии или душе, ощущая в желудке терзающие спазмы. Я где-то читал, что французский писатель Рене Домаль пил теплую воду, чтобы заглушить муки голода. Они как раз с с женой бежали от нацистов. Я попробовал, но помогло не сильно, как и самому Домалю — он умер от туберкулеза в тридцать шесть.

Мои попытки просить милостыню были чудовищными. С сестричками это в целом было развлечением, но когда я стоял один на Шестой Улице, выпрашивая мелочь, это были уже не шуточки. Я обнаружил и прочел книгу йиппи Эбби Хоффмана Steal This Book (Укради Эту Книгу). Это такое руководство к действию в стиле «сделай сам», написанное в поздние шестидесятые и объясняющее, как показывать государственной системе средний палец. Одним из лучших мест для попрошайничества автор назвал Port Authority Building — основную автобусную станцию на Манхэттене. Идея заключалась в том, чтобы выбирать целью выглядящих по-матерински женщин и говорить им, что хочешь доехать домой в Бостон или Филадельфию, но не хватает нескольких долларов. Я пробовал так делать. Подаяния были скудными, нужно было повторять много раз, поэтому я сдался.

Друзья знали о моем положении. Иногда они приносили еду, когда заглядывали в гости. Но «гуманитарная помощь» приходила нечастой, поэтому большую часть времени проблема наполнить желудок оставалась со мной и требовала новых изобретений. В результате я докатился до криминальной жизни.

* * *

Иметь жилье в городе считалось удачей, поэтому Клем часто заходил во фронтон потусоваться и послушать музыку. Он продолжал учиться в колледже и периодически просил меня написать за него реферат или поэму для курса творческого письма. Платой обычно была трава, а если повезет, то и еда. Однажды он пришел и подарил мне пару битловских ботинок. Они были как минимум на размер больше моего, я едва мог в них передвигаться, но я все равно считал, что выгляжу круто. В любом случае, они мне нравились.

Какое-то время я посещал встречи последователей религиозного движения Церковь Объединения Мун Сон Мёна и сидел на их лекциях за бесплатный кофе и пончики. Я сходил несколько раз и приобрел некоторые познания об их религии, которая, казалось, собиралась сделать много для Соединенных Штатов дабы уберечь страну от коммунизма. Но когда они поймали меня с полными карманами пончиков с вареньм, то сообразили, что я неподходящий объект для их знаний и попросили больше не приходить.

Однажды утром, когда еды не было никакой и теплая вода не помогала, я осознал, что должен раздобыть что-нибудь поесть. И я решил, что надо бы что-то украсть.

Beatles Boots. Andy Warhol

Beatles Boots. Andy Warhol

Я накинул старое пальто, которое Крэш бросал где ни попадя и зачем-то надел красные битловские ботинки Клема. И пошел в маленький продуктовый магазинчик, куда раньше не заходил, и остановился в отделе еды, разглядывая полки. Я решил, что возьму что-то небольшое, чтобы только хватило заморить червячка.

Я схватил упаковку сыра и быстро спрятал ее. Подумал, что дальше будет проще и облегченно выдохнул. Затем я начал набивать карманы пальто. Вскоре я выглядел будто затарился кирпичами. В таком виде я и направился к двери. Пять минут еще не прошли. Я продолжал находиться в трансе и волшебство все было возможно.

Затем чары рассеялись. Хозяин спросил, собираюсь ли я платить. Я не собирался. Поэтому я побежал. Забыв об одном. О красных битловских ботинках.

Мои щиколотки опасно выворачивались с каждым шагом. Я выскочил за дверь, но хозяин неумолимо приближался, а я не мог увеличить скорость. У меня оставалась примерно минутная отсрочка для быстрого решения.

Я сунул руку в карман и что-то выхватил. Майонез ляпнулся с отвратительным хлопком. Следующим было мыло. Тунец было очень жалко, но он тоже полетел прочь. Еще я отделался от шоколадного молока, а последними были спагетти. Хозяин магазина решил подобрать хоть что-то. Я промчался еще несколько улиц и нашел укромное местечко. Там я достал что осталось, разорвал край пакета и начал грызть сыр.

Свое следующее приключение я обдумал чуть лучше. Идею опять позаимствовал у Эбби Хоффмана. В Steal This Book Хоффман долго и упорно размышляет, что ударить по капиталистическому гнету можно не платя за еду в ресторанах. Такие подрывные акты были мне по нраву.

Хоффмановский совет был простым. Вооружившись осколком стекла, вы идете в ресторан или кафе и заказываете еду. Дело на три четверти в шляпе. Потом драматический возглас «Ой!» и — бегом в туалет. В туалете нужно надрезать губу и давить кровь. А потом ваш выход — с изумленным видом говорите хозяину, что в еде было стекло. И что нужно быть осторожнее, не все такие понимающие гости как вы. Ну и потихоньку сваливаете. И разумеется, речи об оплате не заходит.

Не помню, делал ли так сам Хоффман,  но мне терять было нечего. Первым делом нужно было стекло. Я нашел бутылку из-под кока-колы, пожертвовал двумя центами, что мог бы за нее получить и принес ее во фронтон. Обмотал старой футболкой и раскрошил молотком. Выбрал наиболее острый осколок, положил в чашку с кипятком, добавил мыла. Удовлетворившись проведенной дезинфекцией, я завернул осколок в туалетную бумагу.

Мой путь лежал в Вест Вилледж. На западной стороне Шестой Улицы, за входом в метро, было кафе Waverlyрядом с Вэйверли Плейс и одноименным театром. Я гулял тут много раз. Не знаю почему, но я выбрал именно это кафе. Возможно, из-за аппетитного запаха кофе и бургеров. Так или иначе, но я решил, что это самое подходящее место.

Мой гардероб ограничивался футболками, джинсами и подубитой курткой, принарядиться я не мог. Но я решил хотя бы не надевать темные очки и, исходя из моего последнего опыта, не связываться с битловскими ботинками.

Я зашел внутрь и присел в кабинку. Официант подошел и плюхнул передо мной меню и стакан воды. Я кивнул в знак благодарности и открыл меню.

— Готовы заказать? — спросил официант через какое-то время.
— Да, — ответил я. — Омлет с сыром.
— Кофе?
— Да, пожалуйста, и кофе.

Я стал ждать. Через несколько минут появился официант с моей судьбой.

Она выглядела восхитительно. Я взял кусочек гренки (она была пропитана сливочным маслом) и схватил склянку с джемом. Кофе был превосходным. Я обмакнул немного жареной картошки в кетчуп. Затем я занялся омлетом.

Прошло минут пятнадцать, на протяжении которых я полностью забыл зачем я здесь. Я получил вторую чашку кофе и разделался с гренкой. Картошка, оставшаяся на краю омлета, ожидала своей очереди. И тут я вспомнил. Я должен что-то оставить на тарелке, иначе мой замысел раскроется. Я сделал последний глоток кофе, поболтал его во рту и проглотил. Затем как можно более непринужденно я полез в карман за стеклом и нащупал его.

Отрезал вилкой еще один кусочек омлета, сунул в рот и прожевал. Потом спонтанно, как только мог, я сказал «Ой!», вскочил и побежал в мужской туалет.

Думаете, это легко — порезать губу? А вот и нет. Либо кожа там упруже, чем я думал либо я не мог собраться из-за греховности действа. Я тыкал несколько раз и каждый раз влажная кожа отпрыгивала назад неповрежденной. Я сконцентрировался, нацелился и вонзил. Теперь предстояло добыть кровь. Чтобы выглядеть убедительно, мне нужна была кровь. Я зажал ранку между большим и указательным пальцами и надавил. Появилась кровь. Я размазал ее пальцами, накапал на пол и и прилепил к губе осколок, чтобы совсем уж соответствовать. Так я и вышел.

— С вами все в порядке? — спросил официант.
— Стекло, — ответил я. — В еде было стекло.
— Что?
— Осколок стекла. Кусочек. В омлете.
— Что?

Я показал ему осколок. Но это его не убедило.

— Вы нашли это в еде?
— Да.
— Вы что, шутите?
— Нет.
— Не может быть.
— Нет, правда. Осколок стекла. Вы что, меня не слушаете?
— Прекрасно вас слышу.
— Видите, что случилось? Кровь.
— Вы точно шутите.
— Слушайте, мне повезло, что только губу порезал. А если бы проглотил? Вы бы поосторожнее.
— Эй, Тони! — позвал он повара. — Сегодня стекло билось?
— Нет.
— Никто ничего не разбивал.
— Слушайте, я не знаю, как оно туда попало, но я его почти проглотил. Мог погибнуть. Я понимаю, несчастный случай. И я готов забыть об этом. Но, возможно, в следующий раз кому-то будет хуже.

Я направился к двери.

— Эй, а заплатить?

Я заторопился:

— Я ж вам сказал, что мог погибнуть от стекла.

Он смотрел на меня:

— Ебаный черт не собирается платить. Ебаный черт! Решил, что сможешь пожрать на халяву? Пошел вон, подонок. Я тебя запомнил. Еще раз увижу, будет не только стекло в губе.

Хоффман никогда не упоминал о том, что случалось, когда его революционная стратегия не работала. У меня был каке раз такой случай и чувствовал я себя глуповато. Губа ныла. На районе какое-то время лучше было не появляться.

* * *

Однажды Крэш пришел с работы и сообщил, что, если я хочу оставаться во фронтоне, должен платить аренду. Он не беспокоил прошлый месяц, но пришла пора разделить с ним все счета. Наши отношения немного испортились в те дни. В основном, из-за его навязчивой идеи о конце света. Он был убежден, что конец света близок. Я же сомневался.

Когда по ночам мы сочиняли тексты, Крэш вещал, что в Книге Откровения все правда. Не знаю, почему в связи с концом света он хотел собрать рок-н-ролльную группу. такие разговоры возникали все чаще, и я подозревал, что Крэш просто едет крышей.

У него завелись новые друзья. Один из них, Бастер, старый Свидетель Иеговы, жил в Джерси. Бастера жил жизнью, полной приключений. Он был другом Энштейна, путешествовал вокруг света и в пятидесятые у него была своя радиопрограмма. Потом он встретил Свидетелей — и все изменилось. Он бросил программу, раздал деньги и стал одеваться в красное. Еще он был историком-любителем. Крэша впечатлили теории Бастера и он решил нас познакомить. Стены в крошечной квартире Бастера были обклеены вырезками из газет, журнальными статьями, фотографиями и ксерокопированными страницами книг. Они были расположены в хронологическом порядке, который начинался с Большого Взрыва где-то в спальне и заканчивался ожиданием равнозначного Большого Взрыва в кухне. Библейские толкования в голове Бастера в какой-то момент убедили его, что с приходом миллениума свет погаснет для всех, кроме Свидетелей. Одним из признаков наступающего конца, как утверждала Книга Откровения, будет «кровь на луне». Бастер верил, что это возможно по причине высадки на Луне Аполлона в 1969 году. И эта кровь будет принадлежать Нилу Армстронгу.

Среди друзей Крэша еще была группа Иисусовых чудаков, «заново рожденных», которые также верили в конец света. В качестве дружеского расположения я побывал на одной из их встреч. Еще один загаженный фронтон. Не помню где. Все шло вполне нормально, однако скоро я увидел знакомый блеск в их глазах. И когда разговор скатился в обсуждение моей души, мне стало не по себе и я ушел. Это обидело Крэша. А когда он добавил, что Святой Дух лучше наркотиков, я понял, что конец  и правда близок.

Я получил работу в курьерском сервисе. Зарплата была минимальной, но график терпимый. Учитывая мои ограниченные способности и ограниченное количество одежды, я не мог рассчитывать на большее. Через некоторое время я обнаружил, что зачастую это тяжелая работа. Однажды было холодно, почти весь день я провел на ногах, с быстрым перекусом примерно в середине дня. Часто я оставался голодным до возвращения домой. Но даже там я не мог заглушить голод. Если мне везло, я мог докурить один или два окурка из пепельницы секретарши. Диспетчер давал жетоны на метро, если доставка далеко. Если у него не было жетонов, мы получали по тридцать пять центов на проезд. Я ходил довольно быстро. Поэтому я решил, что пройдя пешком смогу прикарманить тридцать пять центов или жетоны. Иногда я выгадывал таким образом целый доллар и мог его проесть. Ближайший продуктовый принимал и жетоны, и поездку в нью-йоркском сабвее я мог обратить в пару кусочков сыра и хлеб. И так несколько дней в неделю.

Работа мне нравилась тем, что я бывал в разных районах. Но даже с ней мне не хватало на жизнь. Я не зарабатывал даже на аренду. А мои сомнения во втором пришествии заставили Крэша задуматься, гожусь ли я для Падших Ангелов. Все изменилось. Стало меньше травы. Возможно, он покуривал втихаря, не желая делиться. Нехорошо, но объяснимо. Может, все это выстрелило одновременно тогда во имя «Духа Божьего». Все катилось к чертям.

* * *

Примерно тогда же Клем стал играть в одной из нью-йоркских групп. Он откликнулся на объявление в Village Voice  Требуется сильный барабанщик!. Какое-то время он поиграл в глиттер-группе из Джерси Sweet Revenge. Они были хорошие и играли оригинальную музыку. Я ходил на их концерты и посетил пару их репетиций. Но в Джерси невозможно было засветиться. Брюс Спрингстин смог, потому и стал исключением. Играя к барах в Джерси можно заработать какие-то копейки, но нужно играть каверы. При это нужно быть охуенно удачливым музыкантом и местной знаменитостью. То есть, если вас не заботила раскрученная группа Steely Dan из джерсийского городка Нью-Брансуик, то все было прекрасно. Но то, что сделал Клем, прекрасным не было.

До меня стали доходить слухи, что «что-то» происходит на музыкальной сцене в Ист Вилледже. С кончиной глиттера и Club 82 открылась незаполненная ниша и то, что нас поддерживало, моментально умерло. Мы продолжали слушать Доллз, Боуи, Вельветов и Студжиз, но и они поменяли курс. После оруэлловских Diamond Dogs Боуи появился со своей трактовкой госпела — образ из Young Americans. Мне такое не понравилось. Наихудшим впечатлением было наше с Крэшем посещение концерта Боуи в Radio City Music Hall. Крэш приготовил свою жестянку Sobranie для «особого случая». Мы хотели услышать Зигги Стардаста, а получили малодушный фанк. Мы сидели и размышляли, что же произошло со «сверхчеловеком». В такой же степени разочаровало и выступление Доллз в клубе Little Hippodrome. Стараясь сохранить то, что осталось от группы после провала второго альбома и ухода менеджера Марти То, импресарио от моды Малкольм Макларен облек Убийц В Губной Помаде в образ Председателя Мао и спустил с привязи первую в мире коммунистическую рок-группу.

 

Малкольм столкнулся с Доллз, когда они ввалились в его магазин Let It Rock во время лондонского путешествия. Ему хватило одного взгляда на них, чтобы «нью-йоркская идея» овладела его умом. В конце 1974 года, устав от Лондона, он бросил магазин (и Вивьен Вествуд) и направился за удачей на Манхэттен, вооружившись до зубов резиновыми платьями и туфлями на платформе. До февраля он был менеджером Йохансена и Ко. Но революция оказалась подделкой. Макларену понадобилось дождаться следующего года, чтобы удачно перевоплотить свою ситуационистскую китчевую политику в немного пользующийся спросом продукт. Для Доллз, однако, их поздние выкрутасы с Капиталом Маркса были только сигналом их персонального кризиса. Артур Кейн допился до беспамятства, в связи с чем на всех возобновленных концертах во Флориде их техник Питер Джордан заменял его на басу. Сандерс и Нолан начали гораздо больше сближаться с китайским импортом коричневого цвета, для которого требуется шприц. Неизбежное случилось во Флориде, где Доллз и развалились. Об этом пошли слухи, когда Нолан и Сандерс со всех ног сбежали назад на север и там у них состоялась срочная встреча с их фармацевтом.

The Television, 1974. Bob Gruen

The Television, 1974. Bob Gruen

Возможно, что в Hippodrome Макларен уже знал, что так и будет. Невзирая на прошлые заслуги, Доллз уже выглядели вчерашними новостями. Во время концерта Макларен стал оказывать дружелюбное внимание басисту разогревающей группы. Этот басист не носил ничего красного, на нем не было косметики. Он был одет в рваную рубашку, помятый костюм какого-то мультяшного оттенка и его волосы стояли дыбом так, будто он сунул палец в розетку. Играл он слабо, но в то время это важны не считалось. Его звали Ричард Хелл. Группа, в которой он играл, называлась Television. Обычно они давали концерты в захудалом клубе внизу на Бауэри (Продолжение следует) 

голосов

Вы должны быть зарегистрированы, чтобы комментировать статьи и отправлять сообщения непосредственно редакции. Пожалуйста, войдите или создайте бесплатную учетную запись пользователя.