Yep It`s Not Nope

Саша Кладбище. Маленький рыцарь утром встает

Letters / Letters 29 Сентябрь 2018
 (фото: )

+ + +

С облака прыгает ангел вперед —
белый, святой, крылатый.
Маленький рыцарь утром встает
и надевает латы:
всё чин по чину, кирасу, плащ,
клевер свой — на удачу.
Пусть будет трудно, а ты не плачь.
Рыцари, брат, не плачут.
Сколько драконов и змей вокруг,
всех я не одолею...
Только не выпусти меч из рук,
станешь смелей и злее.
Так, только так; да запомни, брат —
пусть и один ты в поле,
но всё же воин. Чего не рад?
То твоя, братец, доля,
Правила жёсткие у игры:
маленький самый — водит.
Падают звезды, горят миры,
даже друзья уходят.
Плакать нет силы. Разряд. Зажим.
Доктор, я умираю?
Маленький рыцарь неустрашим —
твердо идет по краю.
Маленький рыцарь свой страх забыл —
золотом латы блещут,
крыльями снова орел забил,
светом лёг плащ на плечи.
Меч его яростный славы ждет,
Головы срубит Зверю!

Маленький рыцарь идет вперед.
Он победит.
Я верю.

Сказка про серого волка

Слышишь, серая шкура? Послушай, не слышит он!
Я же вижу, как ты по кончик хвоста влюблен —
про опасность забыл, как двинулся головой.
Ну, давай-ка, еще на месяц при всех завой!
Я же вижу, как ты глядишь на нее, дурак,
провожаешь до дома, слушаешь болтовню,
этот треп про музыку и философский мрак
про кино, равноправие, фото в журналах «ню»,
про модерн, постмодерн, политику, шмотки, шлюх...
Ты теряешь не только голову, но и нюх.

Не гуляй с ней ночами, слышишь, не жди луны,
не давай проникать в твои мысли, тревоги, сны,
а еще — не води даже близко ее от норы!

Ей с тобой интересно — до времени, до поры.
Но когда будут выть сирены между домами,
и захлопает ржавой пастью стальной капкан,
она бросит тебя и вернется обратно к маме,
перестанет есть мясо... На шее твоей аркан,
тебе вводят снотворное, вяжут и тащат в клетку.

Где теперь твоя девочка, милая, твоя детка?
Где ее обещания — быть навсегда вдвоем?
Она будет ходить в музей или клеить марки.
В лучшем случае — раз посетит тебя в зоопарке.
Если в худшем — посмотрит на чучело на твое,
там, в музее... с другим, в один из деньков субботних,
говоря ему те же сопли из тех же фраз.

Может, ты и не знал, но отец у нее охотник,
и ему не хватает шкуры — твоей как раз,
положить на паркет вместо коврика у камина.
Он с большим удовольствием выстрелит тебе в спину,
и возможно, по-своему будет немного прав...

Твое место не здесь — в лесу, у дремучих трав,
где нет серого камня, бетона, метро и злобы,
где вода из ручьев, где птицы в ветвях кричат,
где не знают про ложь, и есть все условия, чтобы
жить спокойно с волчицей, воспитывая волчат.

Слышишь, серая шкура? Всю жизнь в человечьем теле —
станет тесно, и город — он все же не лес родной.
Да послушай, я вижу, глаза твои пожелтели,
ты не слышишь — все думаешь только о ней одной.
В общем, ладно, иди, иди к своей малолетке,
ты меня своим видом и так разозлил уже!

Только помни, ты с ней окажешься все же в клетке.
Пусть в трехкомнатной даже, на двадцать шестом этаже.
А потом, через годы, куря на балконе «приму»,
ты в тоске на луну завоешь, как выл не раз...

А луна не ответит — покатится молча мимо,
и исчезнет долой с твоих человечьих глаз.

+ + +

Алиса лишилась сна. Как старый рекламный ролик,
реальность сплошной флешбек: рекурсиям нет конца.
На зеркале полоса — рассыпчатый белый кролик,
дар флюрных болотных фей, разбавленная пыльца.
Она бы и рада спать, но сон ей покой не дарит;
и тремор в руках унять становится все сложней.
Когда на стене часы тринадцатый раз ударят,
чеширский наркобарон придет рассчитаться с ней.

Беги из Страны Чудес — от третьей звезды налево.
Иначе тебя найдет безумие-точка-com.
По коже струится кровь, и красная королева
следы от кровавых слез стирает тебе платком.

Не пей, не коли, не ешь, не втягивай в нос, Алиса;
чужие грибы не тронь, чужой не кури кальян.
Беги из Страны Чудес,
а то будет вечно длиться
болезненный твой поход.
Беги, пока Шляпник пьян.

Чеширский наркобарон алмазные зубы скалит.
Ром-кола, Шалтай-болтай, все пати с приставкой «пси».
На зеркале полоса, за зеркалом — Зазеркалье;
Алиса стучит в стекло.
Разбить не хватает сил.

+ + +

...И топали девки к ручью за пригорком пó воду,
босыми ногами по травам шагали весело.
Валяясь во ржи, я думал — гудели оводы,
а это гудели за линией неба мессеры.
Наш попик церковный, рыдая, читал Евангелий.
Я рядом был.
Взрыв.
Нас отбросило аж за просеку.
Мои открывают глаза цвета хаки ангелы,
вручают мне связку гранат и святую «мосинку».
«Служивый, служи! — повернули лицом к Лукавому.
— Туда и стреляй. О потерях — не беспокоиться!
Ты будешь весь в белом в конце и овеян славою;
такие, как ты, нужны нам в небесном воинстве.
Тебе мы дадим паёк и конягу верного,
не хочешь коня — бери танк. Мы оплатим хлопоты.»
Что толку писать о днях и ночах инферного?
Горела земля, даже небо все было в копоти.
Вручили звезду, награждали меня наградами...
Не помню. А помню, как брел сапогами рваными
По мертвому полю, по лужам солярки-радуги,
и фрица тащил на себе чуть живого, с ранами,
Ему говорил — «Нихт штербен, держись, пожалуйста.
Зашью тебя, этим на зло!»
И сорвал звезду мою.

Пускай наверху они сами не знают жалости.
Но я-то не ангел,

и слава Христу, я думаю.

+ + +

Подарила мне мама однажды нож,
с черным лезвием маленький воронок.
Мать не знала, что я — наркоман и бомж,
говорила — учись хорошо, сынок.
Брат мой старший лицом был похож на смерть;
обещал взять на дело когда-нибудь.
Он на звезды меня научил смотреть,
и сказал, как из золота делать ртуть;
научил различать он, где бред, где брод,
где знак свыше, где просто дорожный знак.
А сестра говорила, что я урод,
но уверен, она не считала так.

Трасса в небо идет, горизонт высок,
вдоль дороги лежат черепа коров.
Ветер здесь горяч, раскалён песок,
и машина едва не скатилась в ров.
Тормошу водителя — брат, не спать,
до границы доехать — полдня всего.
За рулем — мой младший, он пьян опять,
и разбавлены спиртом глаза его.
Обернувшись, он мне говорит — «держись,
не сдыхай, братишка!»
А в окнах — тьма.
Подарила мне мама однажды жизнь,
но забыла в нагрузку додать ума.
И в простреленном легком клокочет страх,
заливает кровавая пена рот.
Но со лба вытирает мне пот сестра.
Говорит: «Если сдохнешь — убью, урод».

+ + +

Когда солнце листву из зеленого стёрло в медь,
и ладья твоя сбила с доски моего офицера,
ты сказала, что хочешь детей от меня иметь,
чтобы были у них глаза не черны, а серы.
Что надеяться мне можно лишь на тебя одну,
что мы чем-то похожи и так одиноки оба.
Ты сказала, что знаешь — все кончится моргом, ну,
или камерой, где отбывают свой срок до гроба.
Ты туда принесешь мне напильники в пироге,
поцелуешь все шрамы мои и мои наколки.

И ты тащишь меня танцевать, а в моей ноге
уже несколько лет продолжают ржаветь осколки.
И ты пляшешь одна на холодном стальном ноже,
ты меняешь прически, любовников и наряды.
Ты желаешь, чтоб я был счастлив, но мне уже
ничего, кроме выпивки, собственно, и не надо,
и в багажнике шмайсер соседствует с ППШ,
и на свете меня держит только святая сила.
Мы не будем вдвоем. Я подумал — зачем мешать
Мой ирландский вискарь с мексиканской твоей текилой?

+ + +

Джонни решил в такую сыграть игру:
Собрал всех друзей:
«А знаете, я умру.»
/Он говорит, а голос его дрожит/
«Врач мне сказал, две недели осталось жить,
Врач мне сказал, будет больно, ну, сущий ад,
Что умереть я сам буду даже рад. »

Расстроились все,
И плакали,
И скорбя,
Одни говорили «как же мы без тебя?»
Вторые сказали к другому сходить врачу,
А третьи участливо хлопали по плечу.

К вечеру Джонни оплакали все вокруг.

И только один, самый лучший и верный друг
Подумал секунду, накручивая усы...
Сказал:
«Я достану морфий, чувак.
Не ссы.»

+ + +

У кого не бывало на сердце по сто камней,
черных дней у кого не бывало в его судьбе?
И звенит тишина, и становится ночь темней,
и трясется рука, наливающая себе.
И в моменты особых битв-с-собой, утрат,
когда горло горит... да, в общем-то, всё горит,
когда думаешь — как не откинуться до утра,
Он приходит и рядом садится, и говорит,
и тихонько так гладит, гладит по волосам:
— Ну, давай помогу.
— Погоди, — говорю. — Я сам.
В первый раз ли мой поезд катится под уклон?
У тебя там молитв неотвеченных миллион.
У меня все в порядке: есть водка, а вот стакан,
не хватало Тебя беспокоить по пустякам.
Там, гляди, у людей — наводнения, спид и рак.

Он тогда говорит: — И в кого ты такой дурак?
И в кого ты, скажи Мне, упрямый всегда такой?

И берет Он стакан мой пробитой Своей рукой,
выпивает так просто, как будто там — молоко,
и опять говорит: — А ты думаешь, Мне легко —
каждый раз тебя видеть над бездною, на краю,
где ты «сам» заливаешь мазутом печаль свою?

Он сидит в темноте и плачет — как наяву.
И ответа не ждет.
И я рядом с Ним реву.

+ + +

Ты, чья душа не может быть фальшива,
Ты — луч, мой освещающий подвал.
Тобою танцевал однажды Шива,
Христос тобою раны врачевал.
И от звезды твоей благословенной
Великий свет сияет надо мной.
Ведь будет день, и в темноте вселенной
Однажды растворится шар земной.
Исчезнут пики гор остроконечных,
Моря, пустыни, берега реки.
И только ты останешься навечно,
Любому злу и смерти
вопреки.

+ + +

Ты смотришь.
А я
в этом кожаном чёрном кресле,
Скребу подлокотник.
Зрачки мои широки.
Скажи мне одно —
А ты будешь любить меня, если
я с этого дня ни одной не смогу строки?

И счетчик стучит, и дозиметра ноет зуммер,
И плавают стены, сквозь щели смолой сочась.

Ты будешь любить, если я, предположим, умер,
И мертвый тебе это всё говорю сейчас?

Ты будешь любить, когда взвоет за дверью стая,
Когда Рубикон запретит перейти сенат?
Когда ты почуешь, что я начинаю таять,
И что выхожу из системы координат?

Когда целый мир, свои острые зубы скаля,
Вонзит в меня сотни наполненных ядом жал?
Ты будешь любить?
Так,
Как Шиву любила Кали,
танцуя на нём, когда он не дыша лежал?
Ты будешь?...

Так знай, что поставленный на колени,
В любой темноте, в безысходности или тлене,
На дне, под землей, в самой страшной морской глуби
Когда я останусь, оплёван, забыт, покинут,
Когда все вселенные разом возьмут и сгинут —
Мне дела не будет.

Ты только меня люби.

+ + +

Спасибо тебе за безумие за твоё.
За то, что хотя никогда я не жил толково —
Ты любишь меня: ненормального, не-такого.
Вино наше — яд, хлеб нам выела спорынья.
Спасибо тебе — ежедневно и ежечасно.
Блаженны безумные, только, увы, несчастны,
Они одиноки в безумии — но не я.

А мне повезло: мне не надо прилично, чинно
Скрываться всю жизнь под нормальной чужой личиной,
Всё делая вид, что системы исправлен сбой.

И в мире, где все на рога надевают нимбы,
Где каждый второй притвориться хотел другим бы,
Великий мой дар — оставаться всегда собой:
С тобой,
и судьбой — ненормальной, неугомонной,
Вовек не гоняясь за славой и за мамоной,
И вслух презирая двуличие и враньё,
Смеясь, когда кличут меня дураком, балбесом,
Шутом, бунтарём, полудурком и даже бесом —
Да, я бесноват, и одежда моя — тряпьё,
Камнями избит, кровоточу, наколобродив!

Но я не один перед всеми ору, юродив —
Спасибо тебе.

Пусть слетается вороньё,
Вдвоем мы сильней, и сильнее безумство наше,
И страшно-нормальный мир нам уже не страшен.

Спасибо тебе за безумие за твоё.

+ + +

Стою на крыше, глядя с парапета,
Как занялся рассвет на берегу.
Так много было выпито и спето,
Но как-то слишком быстро, на бегу.
Как будто бы я ждал чего-то с мая:
Вот-вот, настанет лето, и тогда!...
Как будто бы я жил, не понимая,
Как убегает время в никуда.
Подобно строчке важного куплета,
что вытравил из памяти этил,
Я пропустил очередное лето —
не сквозь себя, а мимо пропустил.
На горизонте — осень, и над нею
Багровый свет очередной зари.

Сегодня ночью стало холоднее
Снаружи
и немножечко
внутри

голосов

Вы должны быть зарегистрированы, чтобы комментировать статьи и отправлять сообщения непосредственно редакции. Пожалуйста, войдите или создайте бесплатную учетную запись пользователя.