Yep It`s Not Nope

Юрий Балалаев. Сын фантаста

Short Story / Short Story 17 Сентябрь 2016 / Юрий Балалаев (author), / Егор Кузьмин (illustrator)
<p>Юрий Балалаев. Сын фантаста</p> (фото: )

Юрий Балалаев. Сын фантаста

На трамвайной остановке у больницы Алексей сошел, поудобнее взял целлофановый пакет с бутылкой минералки и направился в обход огромного, как корабль, корпуса терапии. Корпус плыл среди сосен, а в соснах прятались курящие гипертоники и инфарктники, словно зловредные пираты с недобрыми намерениями.

В тех же соснах его ждал брат Виктор — они договорились встретиться, чтобы вместе пойти к отцу. Отец был совсем слаб, все боялись его смерти, и, хотя невозможно быть к ней готовыми, как-то готовились. Ну, или думали, что готовятся.

* * *

Большинство людей умирает не дома, не в аварии, не на вершине дикой горы, а в больнице, и перед их глазами — не небо, птицы или там, их собственные дети, а резиновая клеенка, прозрачные гибкие трубки, облезлая краска на стене и лицо незнакомой медсестры — потому что просто некуда отвернуться. Но у отца было окно. Отсюда был виден школьный стадион, по которому смиренно гуляли черные птицы.

— Мы решили на семейном совете, чтобы я лег сердце подлечить, правильно? — спросил отец как бы веселым тоном, — ну вот я и лежу. У меня рак, а лечим мы сердце.

— Правильно, рак мы не вылечим, а сердце поддержим, и ты доживешь до весны!

Виктор мог разговаривать с отцом так, как бы нормально — обо всем. А Алексей не мог — он только молчал. У него в голове не укладывалось, как так можно говорить с отцом о чём-либо, кроме фантастики. Он отпросился, чтобы пойти в аптеку, и, когда вернулся в палату, по лицам отца и брата понял, что они говорили о чем-то важном. С одной стороны, это было обидно, а с другой — страшно. Он никак не бы хотел присутствовать при разговоре вроде «ключи от машины и документы лежат в серванте. В кладовке — в зимней шапке — заначка двести долларов»

Когда настало время прощания, Леша вдруг взял и пожал отцу руку. Он этого раньше никогда не делал. Они не здоровались за руку и никогда не прощались, а сегодня Алексей почему-то подумал, что руку пожать надо. Рука была сухая, а само рукопожатие было несильным... таким, нормальным.

* * *

А потом Леша ехал в трамвае домой. Дома работать не хотелось. В соседней комнате плакала мама.

В последние годы отец часто приходил в Лешину комнату по вечерам. Леша сидел и читал при включенном маленьком красном телевизоре. Отец приходил посмотреть его, забирался на диван рядом с ним и всегда очень быстро засыпал. Они почти никогда не разговаривали ни по делам, ни просто так. Если бы тогда спросили у Леши, любил ли он отца, то он ответил — конечно, нет. Они совершенно не понимали друг друга, прямо с того возраста, когда отец перестал быть чем-то огромным и колючим, обнимающим его после долгих поездок куда-то далеко, где фестивали, веселые бородатые дядьки. Дядьки эти иногда материализовались и в их квартирке, заваленной книгами. Единственное, что их объединяло — литература. Фантастика.

Отец был средней руки фантастом, из тех, кого знают любители, но, если взять и называть по очереди фантастов после Стругацких, то псевдоним отца занял бы место десятое-одиннадцатое.

Во-первых, Леше не нравились сами книги — папа писал о мальчиках-рыцарях со шпагами, отваге, исключительно дружеских отношениях мальчиков и девочек, преданности, чести и прочем, что Лешу как-то мало интересовало. Читая новую книгу, он мечтал, чтобы на страницу вот такой вот идиллии внезапно ворвался гигантский спрут из галактики Р-24 с бластером в руке, изнасиловал бы пару школьниц, как на картинке Хокусая, а остальных девочек взял бы в заложницы-наложницы.

Единственным настоящим средством общения папы и Леши был стол на кухне. Леха оставлял свои книги на столе, а отец иногда писал на клочках бумаги то, что думает о них. Вроде: «Идея хорошая написано ужасно переводчик идиот». На отцовские книги Леша отвечал еще короче: «не нравится», «нравится», «очень!» Вот так они с отцом общались последние лет десять-пятнадцать. Ну, еще Леша выслушивал в шутливом тоне, что он бездельник и не приносит в семью денег, хотя живется всем очень туго.

Утром Витя заехал за Лешей на старом белом Фольксвагене. Всё заднее сиденье «Фолькса» было завалено пакетами с багетами, соками, еще какими-то свертками...

— Прикинь, вчера психанул — зашел в магазин и скупил для папы столько продуктов, что он за месяц не съест. Как бешеный хватал все. И еще какие-то колбасы, которых нельзя, какой-то вонючий сыр, Леха, представляешь?! Он его хоть ест? Витя засмеялся, заводя двигатель...

* * *

— Он умирает, умрет за месяц, — пересказал разговор с лечащим врачом Виктор. — Сам папа, конечно, хорохорится. Может, мы его последний раз видим сегодня. Черт, ты раскис, раскис, Лешка. Соберись. Черт, лучше бы я тебе потом. Пошли... Черт... Соберись, черт...

Отец лежал на продавленной сетке кровати, словно в гамаке, и слушал маленький Лешин ФМ-приемничек, который тот ему дал накануне.

— Привет!

— Садитесь! Яблоки мне не нужны, сигареты лучше принесите!

— Тебе нельзя, — вставил Витя.

— Ты уверен?!

— Пап, я завтра утром могу заскочить перед работой.

— Леша, не надо, лучше послушай историю (он сматывал наушники). Вспомнилась, потому что стадион, а я должен тебе рассказать. Дело было в Фастове, в семьдесят девятом. На окраине города — маленький футбольный стадион, вот как этот (он показал за окно). Ну, я сидел на скамейке, с девушкой... Лизой.

И тут, в разгар матча, счет был 3:0, с неба на стадион — херак — и падает летающая тарелка! Катастрофа! Представьте себе! Она медленно сваливается как-то, словно во сне. Но пропахивает краем борозду и останавливается.

Все вокруг обосрались от страха. Короче, чтобы вы поняли, это не фигура речи! Футболисты по-настоящему обосрались и обоссались от страха. Некоторые блюют. Удивительное зрелище... И тут люк у тарелки открывается, и оттуда вываливаются инопланетяне. И тоже блюют! Их, видимо, укачало от посадки. Более того. Они подготовили шоколадки, чтобы, видимо угощать всех. И они высыпались на поле... Картина маслом! Все блюют, ссут, срут... Шоколадки! Запах стоит! Что вам сказать! Я потом думал, может быть они так имитировали приветствие, но... И вот, чтобы прекратить это безобразие...

— Да ладно! Ни одному слову не верю!

— Я тебе говорю, я это видел, как сейчас тебя, — внезапно распалился отец. А потом ему стало совсем тяжело.

Братья вышли из больницы, Витя закурил, пока они шли на стоянку машины. Было воскресенье, и они никуда не спешили. Но задерживаться у отца оба больше не могли.

— Он никогда, никогда со мной не разговаривал как со взрослым, — сказал вдруг Лёша, продолжая внутренний монолог.

— Зато со мной он никогда не шутил и не рассказывал вот такие вот вещи. Дурак.

Вот это самое странное свидание — оно и было последним.

* * *

Через полтора года Леша сидел в кресле в квартирке своей девушки Даши и читал. Настроение было офигительное — никуда не надо идти. Словно каникулы в школе. Словно прогул на работе, но только не прогул, а еще лучше: Леша уволился из «солидного журнала», накопив денег на лето. В конце июля он планировал начать искать работу. А пока был только конец мая.

Между штор прорывался луч и в его солнечной невесомости плавали пылинки, видимо от взбитой постели — Даша только встала. Леша закурил (опять начал), достал из складок постели телефон, стал читать смс. Потом взял сигарету в другую руку, набрал номер. Его искал знакомый редактор в медицинской газете, который мог подкинуть пару статей. А у Леши как раз была та стадия журнализма, при которой кажется, что можешь писать обо всем.

Итак, главврач психушки Млиевский — продавал своим пациентам незарегистрированные препараты, а может, и наркотики. Конечно, всех пациентов он лечил, но тем, кто с ним пытался «договориться», он барыжил, что было нельзя. Получить сведения от медперсонала не представлялось возможным — в больнице царила жесточайшая трудовая дисциплина.

Послать журналиста от газеты официально означало получить еще одно бодрое интервью о том, как здорово жилось Млиевскому, когда он еще был студентом и сам с друзьями сделал самогонный аппарат прямо в подсобке института. А еще можно было получить иск на газету. Поэтому на лютой пьянке в редакции, в свинцовой от водки голове редактора Акварельского родилась идея послать «внештатника под прикрытием»: попасть к нему, прикинуться психом, чтобы положили в стационар, а там раскрутить его на наркотики. Если бы получилось снять видео — вообще было бы здорово. Всех медицинских журналистов Млиевский, конечно, знал. А вот Лешу — нет.

* * *

Леша чувствовал, что дело может обернуться плохо, но сам штамп «прикинуться психом и попасть в психушку» казался ему по-журналистки наглым, лихим. К тому же, опыт немного залеченного психоза после похорон отца у него уже был, и он вполне представлял, что он будет говорить Млиевскому. Леша был в теме.

Конечно, Даша... Она была против. Как человек, заставший окончание психоза Леши, она не хотела, чтобы такое когда-нибудь повторилось в будущем. Ведь помог Леше только спорт, секс, сон и полный отказ от спиртного. Ну и таблетки.

— Ты идиот, — объясняла Даша. — Вот лежишь ты привязанный к кровати. И заходит медбрат, и колет тебе неизвестно что. И так... две недели. А потом тебя выпускают, и ты не можешь спросить «который час?», не то что материал написать. Или лежишь полгода в больничке, а потом выходишь и не можешь сказать, как тебя зовут. И будут тебе вместо гонорара выплачивать пособие по инвалидности, которого, конечно, не будет хватать на наркотики. Отличный заголовок! «Журналист пожертвовал своей личностью, чтобы доказать, что-то, о чем он забыл!»

— Я сбегу!

— Конечно, тебе поможет Вождь, он разобьет окно умывальником, но ты ведь не пролезешь, потому что ты толстый!

Леше надоело терпеть, и он повалил Дарью на постель.

— Не переживай, детка! Я вернусь, и мы переедем жить на дачу. Там рядом озеро и дом народного артиста, певца Виталия Билоножко.

* * *

Больница размещалась на тихой, тупиковой улочке возле Воздвиженской церкви. По дорожке к ней шли люди, слева и справа были кусты с белыми цветами. Запах был сладкий, а белые цветы словно разблюривались на ветру, качаясь.

В административной части больницы было темно, пахло старой мебелью. В большом кабинете стол, шкаф, два старых кожаных кресла и стулья по бокам стен. Сергей Владимирович Млиевский оказался приятным импозантным мужчиной лет 50-ти. На мгновенье Леша подумал, что скрывать от него что-либо просто бессмысленно, ведь, наверное, он видит все насквозь, даже сколько ты вчера выпил, в миллилитрах. Потому Леша сразу отдался своему любимому занятию — вдохновенно врать.

Рассказал о страхах, о том, как иногда выползает на балкон покурить так, чтобы со стороны звездного неба в него не попал лазерный луч. Как однажды ночью ему стало плохо до того, что он явно видел — за шторами в комнате прячутся, готовые ворваться, сонмы демонов, как на картинке Гойи... И он изо всех сил старался не закричать. О том, как стал замечать закономерности в номерных знаках машин, о том, как иногда в метро накатывают приступы паники, и кажется, что сейчас рухнут своды станции и он тогда бежит вверх по эскалатору, и многое из того, что с ним, к сожалению, было, и правда было, но прошло. Но оно будто бы сейчас.

— Как же вы спасаетесь?

— Алкоголь, — вздохнул Леша. — Не могу без него уснуть. Четыреста коньяка выпиваю и сплю как младенец. А раньше и это не помогало — до пяти утра лежу и читаю... молитвы. Я свои молитвы разработал. Хотите послушать? (здесь Леша почувствовал, как его разбирает азарт)

— Потом. Алексей, я не вижу ничего страшного. Это последствия какого-то сильного стресса. Мы поговорим о нем еще раз, и я могу вам помочь, выпишу направление к врачу на вашем участке, чтобы у нас все с вами было по правилам. Доктор выпишет вам рецепты, а пока я могу вам дать пару таблеток транквилизатора, так, чтобы волосы блестели, можно сказать.

— Доктор, мне кажется, все намного хуже, чем вы решили!

— Да?

— Я не мог так сразу... Я хотел сказать вам, что среди нас живут пришельцы. Давно. Я научился их отличать с детства. (Леша увидел, что Млиевский как-то странно задвигался за своим столом) Внешне они совершенно неотличимы, только избранным сразу понятно, кто перед тобой — обычный человек, или пришелец. Звездные войны — это не выдумка, они идут здесь и сейчас. Только так, что этого никто не видит.

— Алексей, а с детства — это с какого времени вы знаете... об этой тайне?

— С пяти лет. А началось все так: однажды я присутствовал на аварийной посадке летающей тарелки.

— Что вы говорите! Эээм... Интересно!

— Это было в Мотовиловке, на школьном стадионе, во время матча... Я был тогда совсем маленький, помню не всё. С неба на стадион медленно свалилась прямо на поле летающая тарелка. Все перепугались, я плохо помню. Футболисты перепугались до того, что стали срать прямо в свои трусы. И ссать. А потом в тарелке открылся люк, и оттуда стали выпадать шоколадки! За ними вылезли пришельцы, но им тоже было плохо. Они начали блевать на поле зеленой жижей. А футболисты тоже стали блевать, и прямо на поле!

— Леша! А почему вы мне не сказали, что пришли туда с отцом?

— Э-э-э... Не понял?

— И дело было вовсе не в Мотовиловке, а недалеко — в Фастове. Двадцать третьего июля семьдесят девятого года.

Первый полет

Проститутка, сидящая на стуле, внимательно осмотрела Лешу и спросила:

— Хочешь пива?

— Давай, — ответил Леша.

Он приподнялся на диване и посмотрел на себя. Из одежды на нем были носки и презерватив. Словно в раме, он помещался сейчас на диване, над которым висела еще одна рама — картина с мужиком и аккордеоном. Еще была клетка с вставленным в нее попугаем. Все было пыльное, запущенное. И попугай тоже был пыльный и запущенный, и смотрел на Лешу словно пьяный. Выделялась только огромнейшая «плазма» за какую-то невероятную кучу денег. И маленькая видеокамера на высоком штативе. Хм.

Барышня встала во весь свой рост — она оказалась очень высокой, передвинула пару раз ноги к дивану Леши и села. Потом забросила свои ноги через ноги Леши. Леша уставился на её ноги.

— Я волейболисткой была, за сборную играла, — пояснила она.

— Слушай, а давно я тут... у тебя?

— Ты мне нравишься! — заявила она, смеясь. — я Саша. Ну вдруг, если ты забыл.

Где-то в квартирке запиликал телефон, она поднялась. Леша посмотрел на кучку из штанов и футболки, лежащую у дивана, стал одеваться. Вытащил из джинсов мобильный. Так и есть — полностью разряжен, не включается. Побежал в ванную, умылся холодной водой, замер. В зеркало на Алексея глядел исстрадавшийся человек с богатым прошлым и туманным будущим.

Он вернулся в комнатку, присел на диван и подышал носом над бокалом пива. Затем сделал еще глоток. Пиво было холодным и оставалось еще половина!

В комнату зашла Саша. В ее руках была тарелка, с которой ласково смотрела яичница.

— Сегодня очень-преочень необычный день, запомни его!

— Чего?!

— Яйцо с двумя желтками, посмотри!

— Расскажи мне, плиз, а что я пропустил-то? Извини...

— Ну, ты висел у нас в «Золотой Жирафе». Утром уже ты вдруг совсем белый стал от бухла... Тебе реально стало плохо, а ты на шест лезешь танцевать. В общем, мы тебя сняли и положили у нас в раздевалке на диван, а потом я забрала тебя к себе. Ты из случайных, явно не по нашей теме. А чего забухал?

* * *

— Дело было вовсе не в Мотовиловке, а недалеко — в Фастове. Двадцать третьего июля семьдесят девятого года. Я был там. — ясно и четко сказал доктор Млиевский.

Леша сначала попытался встать, потом зачем-то пододвинуться вместе с креслом к столу Млиевского — чтобы было лучше слышно, что ли? Но кресло не двинулось с места.

— Привинчено, извините. — улыбнулся доктор. — особенности профессии, ну вы понимаете... — Так вот, я был там. Но не на трибуне, а в самом аппарате. Я — один из членов экипажа. И да, я вылез и блевал на поле, нам было плохо — произошла нештатная ситуация, как это у вас называется на вашем канцелярском. Коротко — конец всем, если бы не это футбольное поле: мы еле перетянули через лес.

— То есть вы утверждаете... Вы, главврач психиатрической больницы, говорите мне, что вы — пришелец?

— Ну конечно! По-другому мои слова можно истолковать только в смысле, если я был пассажиром той тарелочки, но родом с Земли.

— Пришелец-прораб... Понимаю.

— Да!, — просиял вдруг врач, — именно! Пришелец-прораб! Ха-ха! Пришелец-прораб, как в фильме...

Леша вдруг посмотрел на свои руки и увидел, что пальцы крепко держатся за кожу кресла. И попытался их расцепить.

— Алексей. Самое лучше место для разведчика из иных миров — психиатрическая больница. Ну, еще милиция, СБУ, но туда намного сложнее внедриться — они чужих за версту чуют, это параллельная эволюция, но щас не о ментах... А в наши руки попадает множество историй об инопланетянах. Тот, кто обладает реальным контекстом, может выяснить, какие из них правдивые. Всё объяснимо. Мы накапливаем разведданные, иногда что-то решаем по месту. Ваша история правдива, и вы пришли с ней ко мне. Еще точнее — свою историю вы не постеснялись рассказать в психиатрической больнице. А тут я.

— Да не верю я! Я. Не. Верю. Вам. Быть этого Не Может!

— Зато я вам — верю. И хоть эта история не ваша, вы вряд ли её помните, и год назвали неправильно. Но ваш отец рассказал всё верно — вплоть до деталей. У нас было до черта шоколада!

— Ха-ха!

— Не верите? Оставайтесь в нашей клинике, и я докажу вам, что я — инопланетянин.

— А зачем это вам? Историю я вам уже рассказал. Опыты будете ставить?

Доктор встал и подошел к двери в кабинет.

— Опасно тут у вас, — произнёс Леша. Его опять стало бить мелкой дрожью.

— Не курорт. Зато обитатели интересные!

* * *

— И ты убежал, — ласково протянула Саша, поворачиваясь на диване. Она выдула в воздух сигаретный дым, и он смешался с синим, из-за окон, светом. За окнами уже был вечер, и где-то за стеной жалостливо тявкала собачка — ей хотелось, чтобы хозяева побыстрее пришли домой.

— Я даже не помню, как ушел, что было потом. Пришел в себя, когда понял, что целый час уже иду из больницы пешком через весь город. Но домой не дошел — попалось какое-то кафе, решил стопку коньяка бахнуть... И все.

— Я тебе зарядку для айфона купила, китайскую, — Заводи свой телефон. Тебя, наверное, все ищут, с ума сходят... Саша отстранилась от Леши.

Леша включил телефон в розетку. Сначала он позвонил маме, успокоил ее как мог, выслушал все упреки... а потом сел читать сообщения. Стало очень жалко и мучительно стыдно за Дашу, маму, брата и даже за себя.

Но стыдно какой-то жгучей жалостливой стыдобой. Словно в детстве, когда, обидевшись, представляешь близких на своих похоронах. Но последняя смс-ска от Даши резко отличалась от отчаянных предыдущих — «Ты долбоеб тебя видела однокурсница в Жирафе с девками. Все.»

* * *

С Сашей они созванивались каждый день, а иногда, когда Саша зависала на сутки у клиентов и «друзей», отправляла ему смс с просьбой выгулять собачку, которую отдали ей соседи перед их отпуском. Наступило тихое и мирное время. Леша тогда ходил по парку ни о чем не думал, просто смотрел в открытое синее небо и дышал осенним воздухом.

Он сравнительно быстро устроился на работу — в редакцию сайта городских новостей и сразу закрыл несколько легких тем, «ночную жизнь» тоже — слишком много было всего пропито в барах этого города.

И, хотя Леша изо всех сил пытался, он, конечно, не мог не думать о странной истории, в которую впутался сам, или впутал его покойный папа, сам того не желая. Вроде бы. Конечно, его подмывало разобраться с этим всем. Но с другой стороны, ему очень не хотелось опять «поплавиться». Не хотелось новых «полетов». Ведь в следующий раз он вполне мог спикировать, словно та летающая тарелка, далеко не в объятия длинноногой Сашки. В дурку к Млиевскому тоже не хотелось.

* * *

— «Булочка». Так звал меня папа — Саша потянулась за бокалом вина. — Родители у меня поженились очень взрослые, он был ооочень взрослый. Спортсмен и аккордеонист. Играл очень классно! Постоянно шутил... Я к чему это все рассказываю, чтобы ты понимал, что такие вот смерти — дело естественное. Они уходят и все. Надо быть готовым к этому, что сегодня ты с ним по телефону говоришь, а послезавтра уже некому отвечать. Так вот, папа постоянно шутил, про все на свете мог шутить. Говорил, что, если умрет, гроб его надо поставить на два аккордеона. И так с людьми прощаться. Вроде бы и не фараон, с собой не берешь в гробницу, а все равно они рядом, будто чемоданы на поезд.  Но, конечно, когда умирать стал, уже ни до каких аккордеонов не было дела. Он постоянно говорил — «Булочка, булочка, булочка...» Я думала, что он меня зовет, а мама мне рассказала историю. Он в блокаде Ленинграда был, совсем маленьким. Булочку как-то спекла ему мама, непонятно из чего. Оставила ему на столе, а сама пошла куда-то. Папа маленький ее ждал, ждал, потом съел булочку, но мама больше не пришла. Папа решил, что виноват в том, что мама не пришла, потому что он сделал что-то ужасное. Мама все не приходила. Через какое-то время перегорела лампочка под потолком, и он остался в совершенной темноте. И он продолжал звать маму. А потом пришли крысы и пытались его съесть. А потом его соседи спасли. Я вот думала он меня зовет. Вот облом какой, понимаешь? Не меня зовет ведь, понимаешь?

— Грустная история.

— В гроб мама положила ему свисток. Не знаю почему. Надо спросить. Красный, круглый, с обрывком веревки. Почему помню? Потому что странно. Так что не удивляйся, а лучше побольше расспроси про своего папу. Получается, ты про него мало знаешь. Мы все мало про них знаем!

Юрий Балалаев. Сын фантаста

Юрий Балалаев. Сын фантаста

 Второй полет

Стены корабля вибрировали. Маска на морде сидела криво, потому что завязочки были отрегулированы отвратительно — их никто не успел приготовить к посадке. Посадка была вынужденной. Груз изменил свои свойства во время полета, поэтому центровка его была нарушена, началось биение, крепления не выдержали... В общем, садиться нужно было срочно, безотлагательно. Управление работало еле-еле. Конечно, ни о какой автоматической посадке не было и речи, а на ручном управлении сажать аппарат на такой скорости — все равно что играть в гоночный автосимулятор на клавиатуре, а не с рулем... Именно так Леша подумал, когда голос внутри шлема оказался его собственным голосом. И сразу на лицо вдруг повеяло жаром от... назвать приборной панелью это было нельзя. Впереди было что-то, что жгло его глаза и кожу вокруг глаз, жгло через защитное стекло шлема. Но в то же самое время из этого «сияния» он получал всю информацию и видел все, что происходит с кораблем. Было плохо. Его мутило и трясло, и он не мог понять, так трясет его корабль, или ему самому так плохо. Это было ужасное чувство — тебя словно размазали и смешал с чем-то большим, пластиковым и железным, тягучим и растительным, маслянистым жужжанием, щекоткой от того, что по твоим венам бежит информация о гибнущем корабле, и ты не знаешь, где твое тело, а где чужой огромный механизм. Впереди мелькнул и затрясся лес, какое-то поле с черными фигурками. А потом Леша что-то сделал, и земля лихо развернулась и стала падать прямо на него. Леша заорал.

* * *

— Я вас обязательно выпущу, успокаивал Алексея Млиевский. Но куда вы пойдете?

— Домой.

— Леша, дорогой, вам сейчас нельзя домой. Просто потому, что уже поздно. Я постелю вам на диване, в моем кабинетике.

Леша вновь посмотрел на портрет отца на книжной полке рядом с его же книжками. Шмыгнул носом и попросил:

— Можно чаю?

— Я бы сделал МРТ, честное слово. У вас очень подозрительные обмороки и мне это не нравится. Может у вас там чип? Шучу. Шучу. Сейчас будет чай с ромашкой.

— Подсыплете в него чего-нибудь, наверно, и алё!

— Алексей, ну вот какое «але». Что за лексика у сына писателя? Вот вы трезвый явно отличаетесь от пьяного. Лучше чаю и спать. Обещаю вам, что проснетесь вы не на борту летающей тарелки.

— Я заебался. Пусть на борту.

* * *

Алексей сидел в квартире Млиевского, в его небольшом «кабинетике». Ему пришла в голову мысль, что за последние два года его жизнь — беспрерывная череда каких-то странных просыпаний, и большая часть из них почему-то происходит не у себя дома. Более того — именно в хрущовках, словно в его жизни довлеет некий стиль. Какой-то идиотизм, не иначе. Можно же так проснуться, потянуться у себя дома? Нет. Еще в этом, конечно, виноваты алкогольные напитки, с которыми нужно подвязывать.

Вот, например, вчера Леша пошел в свой любимый кабак и обнаружил там доктора Млиевского в компании с лучшим другом покойного папы — Юрой Авраменко... Тот, конечно же, заметил Лешу, который было хотел бежать, пригласил его за стол. Сначала Леша выслушал двадцать баек о том, как они с папой учились в аспирантуре. Млиевский рассказал Леше на перекуре, что уже не работает в психушке — турнули из-за какой-то истории. «Знаем мы твои истории», думал Леша. Но ему было чертовски страшно стоять рядом с ним. Хотя Млиевский молчал, и о том случае при Авраменко не вспоминал. «Выдержанный, — думал Леша. — Он же психиатр!»

А потом Леша вдруг вспомнил о Даше. Ну вы поняли. Почему вспомнил? Просто так, память неожиданно включилась, что ли. Вот интересно, что Дашины подружки бы подумали, если бы его с двумя этими стариканами увидели? А? Что бы написали ей в смс? А Сашкины? Но поскольку он вспомнил Дашу, решил немного загрустить. И поэтому они с Авраменко и Млиевским пели в караоке грустные медляки. Все логично.

* * *

— Представьте себе, что ваш папа сидит на берегу океана, на необитаемом острове, и остров этот уменьшается с каждым днем. Вода наступает. И тогда он берет в руки бутылку, пишет записку с историей и кидает ее в океан, точно зная, что течение принесет ее к друзьям. И сына своего принесет. Вот так, Алексей, вы, сын писателя и моего старинного друга стали «элементом» нашей игры. Ваш отец перед смертью отправил вас в квест, игру, приключение... как хотите.

— То есть вы между собой придумали игру, чтобы я, пришел к вам с посланием? Так, пожалуй, точнее будет. А что в нем написано? Как вскроем? Гипнозом?

— Да нет, я уже все прочел. Условия игры такие. Мы — три фантаста, которые живем в этом городе, посылаем друг другу истории, в которых закодировано одно главное слово. А если история пройдет еще через кого-то, то, получится и два слова. Высший пилотаж — слепить две истории в одну — сделать так, чтобы в ней появилось два кодовых слова. Например, ваша история еще не прошла через другого игрока. В ней только одно слово.

— Какое? Я могу узнать? Голем может прочесть свою телеграмму?

— Вот сразу чувствуется, в правильное место папа записку засунул. Леша, вы сами можете отфильтровать это слово. Это очень просто. Вы ж журналист. Перед вами довольно тусклая, прямо скажем, история. Ну, тарелка, ну ссут и блюют зеленые гуманоиды и все вокруг обсираются. Какая деталь...

— Шоколадки. Это лишнее слово во всей этой истории.

— Ну вот и все. Чем проще, тем больше вероятность, что деталь не пропадет по дороге.

— Шоколадка, значит. Ну, спасибо. Ну охуеть, Игорь Сергеевич! Я от ваших игр два года в себя прийти не могу. Я как тот Буратино из прикола — хотел узнать почему у него болт спереди торчит. Открутил — жопа отвалилась. Смысл, смысл какой в этом всем? Чтобы я сбухался, что ли, побыстрее?

— Это мы исправим. Алексей. Ты лучше с другой стороны посмотри. Твой отец с тобой не общался. Ну, я не вникал, что там с тобой такое между вами было, не важно сейчас. Он пригласил тебя... наверное, в самую увлекательную игру в твоей жизни. Я был бы счастлив, если бы мой отец сделал для меня хоть что-нибудь подобное. Наверное, это даже лучше, чем читать дневник отца или письмо любимому сыну — самому отправиться в такое путешествие. Он сделал благо для тебя как мог, как сам это понимал.

Млиевский отвернулся к окну. За окном был уже день.

— Похмелиться не хочешь?

— Ни за что!

— Молодец! А мой лучший рецепт — коньяк с мороженым. Пробовал? Берешь любой коньяк, 30 грам. И пломбир. Рюмку в рот — бах, и немедленно ложку мороженого — оппа! Ммммм.... — доктор аж зажмурился от удовольствия.

— А что дальше?

— Еще мороженого навернуть.

— Все, что можно передать сыну, — этот странный идиотский рассказ?

— Погоди, это же эффект еще не наступил! Тут важнее не сам рассказ, а то, что вокруг него будет твориться. ИСТОРИЯ! Это ведь самое ценное, что нас окружает, и во что мы можем быть впутанными! История-капкан. История-ловушка. Я считаю — Млиевский стал повышать голос, видимо для него «эффект» уже наступил — что это самое ценное, что есть во Вселенной! Есть целые хранилища историй. Рынки историй, аукционы и ломбарды...

Ты обязательно развернешь и прочтешь свою тему. Эта — об умерших отцах, забирающих часть каждого из нас, но вкладывающих свое послание, которое ты развернешь и прочтешь через годы. Ты вот не потрудился с ним поговорить. А он тебе сказал нечто большее, чем просто «прощай сынок». Он сделал так, чтобы ты стал частью замечательного квеста после его смерти. Встретиться с инопланетянином, найти девушку, искать правду и найти ее, забыть ее. Не знать, что делать дальше...

— Откуда вы знаете про девушку?

— Ты мне вчера говорил.

— А что делать дальше?

— Искать остальные части послания.

— Мы — распалялся от бухла доктор Млиевский, — непризнанная раса пришельцев из разных миров, рассматриваем и утверждаем истории!

Истории — да, сами истории! Как будто они имеют свое сознание... они похищают тебя, вытаскивают из обыденности и по своим невидимым проводам тащат во вселенную твою маленькую душу, верхом на огромной душе рассказчика... но только хорошие истории обладают высококлассной летучестью! И создать их можно с огромной душой!..

Ищи следующий фрагмент, Алексей. Может быть, когда-нибудь ты станешь настоящим сказочником, и однажды мы услышим твою историю, и на ней, как на снаряде, полетит душа к твоему папе, может, лучшему из рассказчиков на этой стылой земле... Они ведь все связаны. Эти истории... Эх, да ну тебя....

Доктор брыкнулся в кресло.

Леша ясно понял, что пора уходить. Млиевский налил последнюю рюмку коньяку. Затем быстро взял серебряную ложечку и, зачерпнув пломбира, с наслажденьем закусил. Он вдруг зажмурился от удовольствия, и в этот момент Леша заметил, как глаза его на миг прикрыла тонкая перепонка.

— Булочка, — где-то рядом в полной темноте шепнула Саша. — Булочка моя.

Третий полет

Саша обняла его еще в лифте. Потом в прихожей. Затем они просто начали друг с друга сбрасывать одежду. Много позже Леша вспомнил, что ночью пьяный ходил ее собирать, боялся, что кто-то придет, а одежда разбросана. Футболка в углу под кухонным столом.

Но, конечно, ничего этого он не помнил, когда проснулся. Помнил все фрагментарно. Руки, губы, коленки. Помнил, что проснулся, а во всех комнатах горит свет. Пошел тушить. Опять какие-то части тела. Её спина. Стриженый затылок. Опять губы.

Когда сознание вернулось в нормальное состояние, Алексей думал, что никогда, никогда не будет писать эротику — просто не сможет. Потому что ведь чтобы об этом писать, нужны знаки препинания. Паузы, точки, тире. А тут должен быть сплошной поток, как река, которая куда-то тащит. Она всегда была, она всегда началась и тащит, и, если прервешь поток — значит ты уже на берегу, ты не в теме. Например, это синее-синее утро ведь не рождается после черной точки. Был свет на кухне, был свет в комнате. Он мерк, но не прекращался. Почему? Потому что тебя должно просто плавно вынести. Отпустить, и чем плавней — тем лучше.

И вот уже все схлынуло. Отошло, и высохло на берегу, как высохла ее кожа под его рукой. На стене висела очень красивая картина, а он смотрел на нее с дивана. На картине — мужчина с аккордеоном. Под яблоней. Все было очень просто нарисовано, но как по-настоящему. Леша вообще не понимал в живописи, но почему-то ему захотелось сказать об этом. Что хорошая. Саша, кажется, спала. Но он все равно сказал вслух:

— Офигенная картина.

— Тебя Леша зовут? Это ты офигенный. И пьянючий еще.

— Секс в таком состоянии — это искусство. Я в нем плохо разбираюсь.

— Это мой папа. (она повернулась к нему) Папа всю жизнь мечтал стать музыкантом. Не получалось... Очень расстраивался. Но он был очень веселый и все переворачивал на свой лад. И выдумщик.

— Писатель?

— Нет, ты что, с ума сошел!? Играл в футбол, был тренером, учителем физкультуры. Как-то он мне рассказал, я даже не поняла, в честь чего, что самая лучшая и красивая у него песня была, его лучшая мелодия, когда он однажды вечером длинно-предлинно дул в свисток на каком-то футбольном поле в каком-то зажопье. Он стоял и играл, а вокруг происходили совершенно фантастические вещи, матч какой-то известный, что ли. Но вся его жизнь изменилась с того самого свистка. Он говорил, что этот свисток был самым длинным и красивым, словно из волшебного рога. Говорил, что каждый из нас должен ощутить такое... На всю жизнь. И еще сказал, что как только он начал играть, сразу прекратился срач. Это я не поняла, о чем. Саша! Тьфу. Леша! Ну, это... Тьфу ты. Ну ты плачешь, что ли?

— Мы с тобой, Сашка, из параллельных вселенных, что ли.

— Что, опять накрыло? Ха-ха-ха-ха....

— Нет. Ну... это когда ты видишь человека и точно знаешь, что он твой, родной, навсегда, на веки. И ты бы с ним сразу замутил. Но если замутишь, они пересекутся, эти наши миры, и сразу будет такой взрыв... И конец нам всем, всем... и всем вселенным.

— Лёша! Эй, Леша! Да ну и пусть!

Юрий Балалаев

Author

Юрий Балалаев

Егор Кузьмин

Illustrator

Егор Кузьмин

голосов

Вы должны быть зарегистрированы, чтобы комментировать статьи и отправлять сообщения непосредственно редакции. Пожалуйста, войдите или создайте бесплатную учетную запись пользователя.