Yep It`s Not Nope

Пустой разговор о неисчерпаемом или гривенник для завклубом

Past Perfect / Past Perfect 21 Ноябрь 2018 / Георгий Осипов (author)
 (фото: )

За могучей спиною каждого чернокожего богатыря маячит силуэт бледнолицей пиявки, чей талант проверяется крепким блюзовым материалом.

По крайней мере, так было в шестидесятых. И сегодня, когда число свидетелей той эпохи тает с каждым днем, каждая правдивая мелочь выглядит важнее, чем раньше, когда «факты» ценились ниже домыслов.

Для белого музыканта блюз был экзаменом на зрелость. Авторитет самой сильной группы был бы серьезно подорван отсутствием в её репертуаре классических блюзовых пьес.

Трудно представить себе Cream без Spoonful или Led Zeppelin без I Can’t Quit You Baby. И знаменитый альбом The Who записанный «живьем» в родном Лидсе остался бы шероховатым и неровным «зальником», если бы слушатель в самом начале не был пригвожден зверски спонтанной версией Young Boy Blues.

Без Love in Vain, возможно, самой загадочной, не поддающейся расшифровке, вещи, концертные Стоунзы были бы лишены очевидного шедевра в наборе предсказуемых хитов.

Герой сегодняшнего разговора не исключение. В короткой, но плодовитой биографии Дуэйна Оллмена, пьеса Loan Me a Dime, наверно, самая длинная. Оллмен играет в ней вместе с Бозом Скеггсом, который, к тому времени, уже обладал десятилетним стажем музыканта.

Хватило бы одной этой записи, чтобы обеспечить им двоим культовый статус. Не смотря на солидный метраж — двенадцать минут, — её до сих пор можно слушать по нескольку раз подряд.

Цветной блюзмен Фентон Робинсон был не на много старше своих белых коллег, но зрелость и стилистическая завершенность его композиций дает их интерпретатору широкие возможности максимально раскрыть себя как инструменталисту и вокалисту.

Оба шедевра южной готики, — и Loan Me A Dime, и As The Years Go Passing By — располагают как к импровизации, так и к «закольцованному» повторению гипнотических блюзовых идиом. As The Years Go Passing By хорошо известен в душераздирающей интерпретации неуемного Эрика Бёрдена, но Loan Me a Dime до сих пор таится в тени, словно заброшенная усадьба аристократов-вырожденцев, поджидая желающих провести в ней ночь.

Справедливости ради необходимо своевременно отметить, что и более раннее, и дальнейшее творчество Скеггса совсем не так депрессивно, как та длинная вещь, с которой мы так долго не можем переключить внимание на другие особенности его творчества.

Дебютировал он более чем скромно — в акустическом режиме, в точности как его замечательный коллега Джесси Коллин Янг, будущий лидер лучезарных, изящнейших Youngbloods.

В середине шестидесятых, памятуя про успех раннего Дилана, было принято лансировать начинающих артистов с максимальной экономией средств — микрофон, гитара, губная гармоника, а остальное — когда прославишься.

Иногда выходило неплохо, но чаще в этом недоверии к человеку до сих пор ощущается торгашеская жестокость. Именно такое отношение превратило Чарльза Мэнсона из перспективного автора-исполнителя в одно из дежурных чудовищ двадцатого века.

Акустический Скеггс звучит легко и неторопливо. Хорошо слышны опыт и владение инструментом. Этот ранний диск совсем не похож на первую пластинку Уоррена Зивона, где чересчур сгустил темные краски её продюсер Ким Фаули.

Но, как говорил Абрам Терц, «вернемся к дальнейшему».

Дальнейшее усыпляет отсутствием потрясений, ласкает взор почти полным отказом от внешних эффектов и однообразием того, чему противопоказаны разнобой и сюрпризы, однообразием и постоянством совершенства.

Искреннее и тоскливое осталось в Алабаме, где Боз Скеггс записывался с музыкантами легендарной студии Muscle Shoals.

Пронзительная откровенность деревенского блюза, незаметно, как после искусной пластической операции, трансформировалась в буржуазную вальяжность повзрослевших калифорнийских хиппи.

Человек, что называется, «переехал», сменил место жительства и стал почти неузнаваем. Наверно таким мог сделаться и Джим Моррисон, если бы его откачали и поставили на ноги. Еще один конкурент Билли Джоэла, и не более того.

Теперь его музыкальные идеи помогали конструировать опытные сайдмены-кутюрье из группы Toto, чутко корректировавшие музыкальный гардероб молодой американской интеллигенции.

Сходная метаморфоза произошла и с одним из его давнишних друзей — Стивом Миллером, в чьей группе Скеггс изначально играл заметную роль.

Парадоксальным образом целое поколение ярких личностей, умеющих влиять и воздействовать, не принуждая к подражанию, вдруг сделалось сонмищем невидимок, некой масонской ложей богатых анонимов, чей мистический ореол эпохи хиппи потускнел и осыпался.

В эфире Скеггса ставили круглосуточно, но к нему мало кто прислушивался. Виной тому отчасти трудночитаемое на обложке и неразборчивое в устах диктора имя.

Я прекрасно помню, как один дотошный собиратель бобинной фонотеки (были такие чудики, готовые переписать, или, как тогда выражались, «перебросить», любой пласт, лишь бы он был новый и фирменный, а не «наш») мучительно выговаривал «скеджес», сознавая, что говорит неправильно, и всё равно зачем-то это делал. Впрочем, это был единственный случай за целую декаду. Больше «скеджесом» у меня никто не интересовался.

Всё это, согласитесь, хоть и загадочно, но не очень интересно. Примерно как проза Борхеса любителю простых детективов с феней и матерком.

Загадочность часто похожа на бессмысленность, и наоборот. Зачем в озере плавает Несси? Точнее, зачем человек убеждает себя, что она там плавает?

Если пытаешься осмыслить то, что успел застать воочию, логика работает медленно, тормозит. Быстрота доступная лишь работе памяти, раскручивает утомительный хоровод несоединимых людей. Корпоративную тарантеллу Lido Shuffle сменяет Abracadabra, ничем не похожая на мистическую каллиграфию ранних альбомов Стива Миллера.

И, тем не менее, мы имеем дело с одним и тем же человеком, и не понятно, кто из нас больший ренегат.

Просто вспомнить гораздо быстрее и проще, чем понять. Переосмыслить заново всё то, что изначально было воспринято тобою неверно.

Что такое середина семидесятых? Это сезон безостановочных чудес. Это преображение Fleetwood Mac из обнаглевших блюзовых жмуровиков в неутомимых коксующих денди-оптимистов.

Это «застойный» период у Роллинг Стоунз, чья каждая новая пластинка своим выходом напоминала скептикам вынос тела, но оказывалась такою же классикой, что и «Блид» и «Банкет».

Это Jefferson Starship, оказавшийся прочнее и слаженней самой Америки, порядком расшатанной энергетическим кризисом и Уотергейтом.

Была ли у Роллингов песня Memory Hotel? — Определенно была. О ком она и хороша ли? — Понятия не имею. Точнее, прежнее понятие устарело.

Одно могу сказать — все обитатели этого отеля в тех или иных дозах баловались Бозом Скеггсом. Или, выражаясь культурнее, были знакомы с его творчеством. Кстати, по-моему, «скэг» одно из сленговых названий героина.

Его удивительно бесстрастный, как саксофон джазовой звезды Вест Коуста, голос напоминал пришедшего с того света Отиса Реддинга — умиротворенного, уверенного в неисчерпаемости своих певческих приемов.

А иногда, наоборот, он звучал как Бобби Уомек или Тайрон Дэвис с того света, словно сквозь дымчатое покрывало Изиды.

Его музыка была одной из лучших, каждый такт словно знак качества.

Такие вещи запоминаются, опережая желание выяснить, кто это так поет, кто играет. У Боуи было лицо, на Скеггсе — только добротный гангстерский костюм. Каждый его хит кого-то ликвидировал, но никто не замечал, как ловко действует этот санитар урбанистических джунглей.

Скеггс семидесятых — своего рода Умберто Тоцци или даже Эрос Рамацотти американского типа. Все альбомы, как и сам исполнитель, на одно лицо, и любой из них можно указать, как твой любимый. Хотя мой любимый, пожалуй, Down Two Then Left, просто потому что я слушал его чаще и дольше остальных.

Естественно дома, среди скудной мебели, на фоне дребезжания престарелого холодильника. Ни шоссе, ни машины, в которой положено греметь такой музыке, здешнему любителю такой музыки не полагалось.

Если героев фильма по сюжету надо переместить во времени в конец семидесятых, под музыку Боза Скеггса такой перелет будет смотреться не как постановочный трюк, а вполне реальный фрагмент кинохроники. В данный момент я почему-то думаю про ремейк Сказки о потерянном времени.

Это будут реальные новости реального дня, без павильонных хитростей. Настолько точно умел отображать и чувствовать колорит современности этот безлико-уникальный человек, заражая своей прохладной актуальностью совсем постороннего слушателя, которому не по зубам имя артиста.

Недаром кто-то называл эталоном дендизма в мире показухи человека-невидимку.

Быть невидимым хотя бы частично в наше время — привилегия тиранов, цезарей и прокаженных. Но в данном случае перед нами стопроцентно здоровый демократичный янки, «мастер заражений», дающий любому желающему прочувствовать, но! — не раскусить, всю прелесть аттракционов поколения, так и не заучившего, как зовут хозяина этого Луна-парка.

Здесь, пожалуй, довольно достоверности, и пора обратиться к домыслам, которые не могут ни подтвердить, ни опровергнуть последние свидетели доцифровой эпохи.

Карнавал грешных духов неожиданно начал сбавлять свой темп в начале восьмидесятых, когда в западную печать, сперва в виде злачных слухов, стали просачиваться сообщения о новом заболевании, чьё правильное название, как фамилию Скеггс, еще мало кто умел произнести. Французы называли его «сидА» (sidA), но много ли русских в ту пору общалось с французами?

Паника располагает к откровенности. Можно узнать много бесполезного, неправдоподобного, но любопытного. В одном из таблоидов я вычитал об убытках, которые несет заведение Hothouse — популярнейшее калифорнийское блудилище, одним из совладельцев которого является, кто бы вы думали, всё тот же мистер «скеджес». Какая злая ирония судьбы, отметил я тогда — человек, сделавший так много, «только бы не кончался наш карнавал», обеспечив бесконечную оргию подходящей музыкой чуть ли не на сто лет вперед, страдает от последствий чужой невоздержности.

И снова сквозь ментоловую дымку AOR замаячил зловещий блюз с припевом «одолжи мне гривенник».

Вскоре я обнаружил одноименную пьесу — Hothouse, в одном из альбомов Митча Райдера, хорошо знакомого со средой, которую наиболее свирепо атаковала страшная эпидемия. Дух этой песни, пульсирующей тревожным ожиданием, укреплял картины запустения и страха, которые рисовало мне моё воображение и рассказы знакомых журналистов.

«Смерть в оранжерее» — идеальное название для репортажа о событиях того периода, ведь hothouse переводится именно так. Орхидеи растут в тепле, напоминает Чендлер, распространяя «гнилостную сладость разложения».

И пока мои иностранные ЛГБТ-друзья скупали солдатское бельё в московском «Военторге», где, как в любом большом магазине большого города, было не протолкнуться, в Лос Анджелесе и Фриско пустели и просыхали клубы и купальни, отгроханные, казалось бы, на века.

Californication дал сбой.

Начав с рядовых граждан, Смерть, бормоча голосом нищего гипнотизера «одолжи-ка мне гривенник», подбиралась к знаменитостям. В одно из утр я с ужасом узнал о гибели Рока Хадсона. Но для советских людей вещи Боза Скеггса продолжали оставаться простыми «песнями зарубежных композиторов», не очень шумными, местами нудноватыми, которые тяжело слушать в большом количестве, а в малом — бесполезно.

Только в подмосковных лесах басист какой-то группы, всматриваясь в обложку Silk Degrees, на вопрос, что он там ищет, заносчиво отвечал: с ним должен играть Стив Лукатор! — Кто, кто? — Лу-ка-тор, — не понимая юмора, скандировал басист. — Должен быть Лукатор, а его почему-то нет...

Нет — значит не было, мысленно отвечали мы таким знайкам словами Остапа.

Помимо этих, и другие странные вещи происходили тогда. Ближе к середине восьмидесятых люди вдруг перестали узнавать и замечать коренную американскую музыку, от которой, сравнительно недавно, они не знали, как отделаться.

Место новинок от Дяди Сэма заняли местные культы, создаваемые гуру и экспертами из спальных районов. Детина в майке Def Leppard, плакал, слушая раннего Лозу и акустического «Макара», чем-то кстати, похожего и на Джесси Колина Янга и на молодого Скеггса.

Была в этом весомая доля вины самих штатников.

Eagles перенасытили качеством кантри-рок, и качество вытеснило смысл.

Зачем слушать кого-то еще, когда в репертуаре одной группы имеется и простонародная «Калифорния» и более утонченное Sad Cafe?

Так же поступила ABBA, заслонив своих великих предшественниц от Ronnettes до Петьюлы Кларк, делая то же самое, только четче и лучше, без крупицы закравшейся лажи.

Человек перестал доверять Западу на духовно-эстетическом уровне, веруя только в «качество». Он совершил этот шаг, не подозревая, насколько он деморализует себя своим отказом от якобы слепого «низкопоклонства» перед любой иностранщиной.

Пора выправлять перегибы позднего застоя. Давно пора.

Пора переходить на Боза Скеггса, пора правильно читать имена правильных людей, создававших правильную музыку

по материалам @bespoleznieiskopaemie

Георгий Осипов

Author

Георгий Осипов

голосов

Вы должны быть зарегистрированы, чтобы комментировать статьи и отправлять сообщения непосредственно редакции. Пожалуйста, войдите или создайте бесплатную учетную запись пользователя.