Yep It`s Not Nope

Комплект открыток

Нарратив / Narrative 18 Май 2018 / Георгий Осипов (author)
 (фото: )

В дорогу, в дорогу!.. вот и началось путешествие с томиком Гоголя.

И почти сразу музыку мертвых душ глушит заголовок совсем другой истории: этот непрочный, непрочный, непрочный мир.

Так называлась повесть советского фантаста, чьё имя я уже не помню, хотя слова эти ныне то и дело приходится повторять на каждом шагу, потому что многое исчезает из обихода преждевременно и безвозвратно.

Однако вернемся к Гоголю, чьи слова могут служить идеальным эпиграфом для дальнейшего разговора: Эти все господа, которых много на свете, которые с вида очень похожи между собою, а между тем как приглядишься, увидишь много самых неуловимых особенностей – эти господа страшно трудны для портретов.

Сегодня  речь пойдет о том, как я впервые расслышал и запомнил тех, кого, как правило, никто не хотел ни замечать, ни слушать. Приглашаю читателя еще раз окунуться в прожитую жизнь со всей её беззвучной трескотней и бубенчиками, чтобы он вынырнул на поверхность с очередным уловом бесполезных ископаемых в виде фотоснимков, какими торговали по электричкам глухонемые.

Должен заранее оговориться, что время действия моих историй выпадает на семидесятые, когда упоминаемые мною ниже артисты были полностью не востребованы и почти забыты.

В дальнейшем, благодаря переизданию их старых записей в формате CD, отношение к ним частично изменилось и многие из них сумели вернуть себе устойчивый культовый статус, обретя новых поклонников в самых отдаленных уголках нашей планеты.

Посвящаю свой труд тем, чьи имена остались за пределами того набора, что разложил перед пассажиром человек с подвижным лицом.

Кому-то из нас при слове Авалон в первую очередь вспомнится замечательный альбом Roxy Music, а у меня остров блаженных вызывает несколько иные ассоциации.

Книжка называлась Мартини не может погаснуть. Её раздобыла для меня моя бабушка в библиотеке швейного училища, где она подрабатывала гардеробщицей. Я ходил в третий класс и мечтал о собственной гитаре и магнитофоне. Книга предназначалась для среднего и старшего возраста и была посвящена трудной жизни молодежи капиталистических стран.

Я довольно быстро проглотил примерно две трети этого «мартини», не обнаружив ничего нового, пока не дошел до главы, в которой автор описывал побочные заработки паренька из рабочей семьи.

В отеле, где служил этот испорченный подросток, останавливались всевозможные знаменитости: художники-абстракционисты, звезды Голливуда, идолы буржуазных подростков.

Однажды туда пожаловал один из них – некто Фрэнки Нолаве, который сразу предложил неразборчивому коридорному мешок поношенной одежды для перепродажи поклонникам. В том числе и старые носки. Еще там было сказано, что девицы повесили какого-то бедолагу, обозвавшего их кумира безголосой жердью.

Установить, кто является прототипом «безголосой жерди» у меня не было никакой возможности. И какую музыку могла исполнять эта жердь? Ведь на страницах книги не было указано, что Фрэнки исполняет именно рок-н-ролл…

Чуть позднее, увидев в польском журнале Film имя Frankie Avalon, я быстро вычислил, кого так жестоко высмеивал в своем памфлете желчный международник. С цветного фото смотрел симпатичный молодой человек с аккуратной старомодной прической.

Кстати, тот коридорный стал приторговывать наркотиками и надолго сел в тюрьму. Торговля чужими носками намного безопаснее.

Отыскать Фрэнки Авалона на черном рынке или в эфире оказалось нелегко. Лишь однажды, среди склеенных ацетоном лент, я обнаружил фрагмент песенки Ginger Bread – она звучала как позывные Пионерской зорьки на английском или рапорт бойскаута в открытом космосе.

Запись определенно была сделана с радиоприемника и длилась не более двадцати секунд. То ли станция куда-то уплыла, то ли песня своим детским лепетом не понравилась владельцу магнитофона, и он решил не тратить на неё пленку.

В дальнейшем я отыскал и освоил From Bobby Sox To Stockings и Venus – разумеется, не ту, что прославила Shocking Blue среди рабочей молодежи и поселковой богемы.

Что надо отметить? Конечно же, Фрэнки Авалон не был бунтарем рок-н-ролла, но в том, что он делал, присутствовал стиль, чью легкость оттачивали более серьезные люди. Но, даже они вряд ли предвидели, как эти, почти невесомые песенки будут восприниматься полвека и более спустя.

Основную прелесть им придает космическая окраска звучания, столь популярная на заре космонавтики. И в самой известной из них  влюбленный подросток обращается к планете Венера, как к языческой богине любви.

Скромные опыты юного Авалона не выдерживают конкуренции с такими шедеврами космической эры, как Bip Bip от Луи Прима или альбом Ventures In Space. Зато в них по-прежнему жива наивность мечты о выходе за пределы земной атмосферы силой воображения. И это свойство роднит Фрэнки  с безумным гением Джо Миком, которому мелодия Telstar явилась во сне, и с авторами средневековых утопий на тему космических путешествий. А они-то уж точно не были наивными людьми.

Одно непонятно мне до сих пор – чем не угодил нашему журналисту именно Фрэнки Авалон, примерный семьянин, продолжающий выступать, разменяв восьмой десяток?

Возможно тем, что интерес к молодежной поп-музыке прошлых лет не угасает, а за книгой Мартини не может погаснуть»охотятся только реакционеры-гробокопатели вроде меня.

Мизантропы и пессимисты часто обладают поразительной интуицией.

Насколько мне известно, про Бобби Ви в отечественной прессе не было сказано ни слова, а его хит Take Good Care of My Baby я впервые услышал по Голосу Америки в исполнении Донни Осмонда, который немного напоминал Робертино Лоретти.

Это произошло субботним вечером в самом начале разрядки, и лишь несколько лет спустя я вновь увидел знакомое название рядом с именем незнакомого мне певца в двойном сборнике старых песен, от которого мечтал избавиться официант из Интуриста по прозвищу Пегас.

Пегас хотел не просто избавиться, но и нажиться. Поэтому, не скрывая ко мне неприязни, заломил дурацкую цену в размере минимальной месячной зарплаты. Я внушал Пегасу неприязнь своей «нетрадиционной ориентацией», то есть, любовью к любой музыке прошлых лет, кроме современной.

Дело в том, что к концу семидесятых каждый, кто отдавал предпочтение старому рок-н-роллу, битовым группам или черным исполнителям соула, воспринимался не просто как противник мирового прогресса, а как любитель самой низкопробной порнографии, который к тому же еще и не скрывает своих пристрастий.

Одним из первых композиторов, чей почерк мне нравился без подсказок извне, помимо Леннона и МакКартни, была для меня Кэрол Кинг. Автор обеих песен, которые пел Бобби Ви в никому не нужной компиляции нафталина. Но обуть себя в тот раз Пегасу я не позволил. А какое-то время спустя тот самый сборник оказался у человека по прозвищу Стоунз. Человек этот внешне представлял собою гибрид Олега Попова с Брайеном Джонсом, и точно так же мог быть весел или зол. Но с ним всегда можно было договориться, особенно если дело касалось какой-нибудь ереси или белиберды с точки зрения нормальных граждан.

Стоунз заявился ко мне прямо с птичьего рынка, где по субботам покупал корм для своих тритонов и рыбок, успевая с утра пораньше заложить за галстук. Он с порога объявил вполне терпимую цену, запросив в виде бонусов морскую ракушку в аквариум и значок с Элвисом Пресли британского производства.

Пока я читал программу на обложке альбома, у меня реально дрожали руки – так важно было мне освоить этот материал, наверняка скверно прописанный в режиме искусственного стерео.

Разумеется, я без колебаний отдал Стоунзу обе безделушки, которые он выпрашивал у меня два года, и, не теряя попусту времени, приступил к изучению доставшихся мне сокровищ.

Первое, что бросалось в глаза при отслушивании Бобби Ви – вокал, записанный дважды, но в унисон, дабл-треком. В результате чего голос одного и того же певца слегка диссонировал, создавая иллюзию поющих одну песню близнецов. С одной стороны это напоминало песенки белочек в мультфильмах, а с другой – зловещий ропот Моторхеда.

Таким показался мне недавно умерший Бобби Ви, один из наиболее обаятельных заменителей рано погибшего Бадди Холли, оперативно придуманных американской индустрией. Один из самых подходящих исполнителей песенок тандема Гоффин-Кинг, которые всё сложнее петь от души в мире новейших технологий.

По интонации Бобби Ви ближе всех к французу по имени Ришар Антони – такому же скромному и надежному спутнику чьей-то давно минувшей юности.

А чертами лица и прической Бобби Ви напоминал Сальваторе Адамо – своего ровесника из Бельгии, чья популярность в СССР была несоизмеримо выше.

У Адамо имеется одна нетипичная композиция со странным названием Eddie Cochran, Buddy Holly and  Brassens. В моем случае название следовало бы изменить примерно так: Эдди Кокрен, Бадди Холли и Аркадий Северный.

Как говорится, исправленному верить.

*

А сейчас Дион споет песню Непоседа Су! – объявил женский голос с акцентом, и с первых тактов стало ясно, что это та самая вещь, которую я уже слышал, но в совсем другом исполнении.

В начале семидесятых невесть откуда всплыла пластинка, где какие-то Мармелады шпарили дюжину старых рок-н-роллов. Только ведь то были не знаменитые британские The Marmalade, а некий анонимный состав, пригретый одиозным лейблом Joker. Эта фирма славилась регулярным переизданием ранних записей Челентано, от которых все плевались, хотя мне они нравились больше самых последних.

В каталоге Джокера хватало любопытных позиций, в том числе пять пластинок с речами Муссолини. О том, что Дион тоже итальянец я еще не знал.

Левые Мармелады довольно живо барабанили подборку старых хитов: Rip It Up, Rock Around The Clock, Runaround Sue etc. При тогдашнем дефиците классики такого рода мне было не столь важно, кто её исполняет. Куда сильнее меня интересовали правильные тексты и структура песен.

И вот оказалось, что Runaround Sue поёт некто Дион. Сперва мне послышалось Дилан, но Дилан так петь не мог. В первую очередь я оценил пародийный, почти оперный драматизм замедленного вступления. Затем своеобразные подпевки вокальной группы, уже знакомые мне по записям Бич Бойс. Нет, конечно, это был определенно не Дилан. На всякий случай я записал незнакомое имя в блокнот, поставив ударение над первым слогом.

Все эти хеп! хеп! ям-дида-дида! засели в моей голове так прочно, что я напевал их даже во время уроков, пугая свою соседку по парте Аню Малкину – девочку бруклинского типа.

Так из недалекого, но чужого, заокеанского прошлого проникало в меня волшебство стиля Do-wop.

Стоит напомнить, что Челентано того периода вел себя довольно странно, перемешивая фольклорные мотивы с умышленно исковерканной ностальгией. В такой манере был записан его концептуальный альбом Nastolrock. К этим опытам надо было приноровиться, смелая эклектика Адриано сбивала с толку, мешая наслаждаться музыкой как таковой. Но, благодаря Nastolrock, я узнал две раритетные вещи пятидесятых – We're Gonna Move Элвиса и Lotta Lovin’ Джина Винсента.

Прямолинейный ретро-китч Гэри Глиттера действовал более эффективно и давал гораздо больше. Он, кстати, тоже исполнял Непоседу Су. А Донни Осмонд воскресил Влюбленного тинейджера - одно из самых трепетных творений тандема Помус и Шуман. Однако, всё это были только песни Диона, а сам он оставался недоступен, как инсценировавший свою смерть герой шпионской картины.

Шли годы. Смеркалось…

Никому из знакомых мне барыг и раскатчиков дисков это имя по-прежнему ни о чем не говорило. Время от времени они норовили подсунуть мне что-нибудь «похожее». Например, раннего Иглесиаса. Воистину ад, это место, где всё не так и всё не то.

Однажды в суровую зимнюю пору, совершенно случайно, я приметил четыре знакомые буквы на обложке диска, который прижимал к болоньевой груди, перетаптываясь, как пленный немец, один студент.

Студентам той эпохи подавай Рика Уэйкмана или Дженесис, но два червонца наличными за неизвестно кого решили дело в мою пользу.

Я хорошо помню, чем закончился для меня тот воскресный балочный день. Весь его остаток – до полуночи я прослушивал копеечное, куцее переиздание, с особым восторгом фиксируя тончайшие нюансы таких разнообразных шедевров, как I Wonder Why, Where or When и No One Knows, отдавая отчет, что мне самому так вовек не запеть.

Я моментально опознал Wanderer с убойным текстом и  уникальной модуляцией в припеве, знакомый мне по двум – живой и студийной – версиям всё того же Гэри Глиттера. Я даже знал необычную фамилию автора песни, которая читалась как опечатка – Mareska. Но в оригинале у Диона эта история про расписного бабника выглядела совсем иначе.

Дион сочетал в себе поэтический пессимизм Хэнка Вильямса, сумрачный пыл Ободзинского и хладнокровную кабалистику Мела Тормэ, хорошо знакомую мне благодаря программам Уиллиса Коновера.

Наиболее отчетливо это скрытое тождество давало себя знать в тщательно рассчитанной фразировке No One Knows.

Готов признаться – я и поныне счастлив, что не переключил тогда внимание на более подходящие моему возрасту,  более актуальные явления тогдашней поп-музыки, за которыми магия Диона могла бы остаться мною незамеченной.

И мне предельно ясно, по какой причине на обложке Сержанта присутствуют всего два музыканта одного времени с БитлзБоб Дилан и Дион ДиМуччи, чьи имена так легко было спутать в зыбком эфире на короткой волне…

Продолжение следует

по материалам @bespoleznieiskopaemie

Георгий Осипов

Author

Георгий Осипов

голосов

Вы должны быть зарегистрированы, чтобы комментировать статьи и отправлять сообщения непосредственно редакции. Пожалуйста, войдите или создайте бесплатную учетную запись пользователя.