Yep It`s Not Nope

Трамвайное депо

Short Story / Literature, Short Story 26 Июнь 2016 / Михаил Дзюба (author), / Женя Янович (illustrator)
Михаил Дзюба. Трамвайное депо (фото: )
Михаил Дзюба. Трамвайное депо

Лето началось в субботу.

Тартаковский выбирался на улицу шаркая резиновыми тапочками по бетону парадной. Левой рукой он тянул к пупу, так и норовившие рухнуть оземь, «динамовские» спортивные штаны. Застиранная рубашка, некогда апельсинового оттенка, собачьим хвостом висела на Тартаковском. Ее надорванная пола скромно прикрывала дырку на срамном месте.

Тартаковский потянул носом. Паточные запахи лета неприятно отозвались на слизистой Тартаковского носа. Он смахнул из-под крючка носа грязным ногтем выступившую жидкость,и скучно сплюнул в траву у подъезда.

За соседним домом, похожим на больной сифилисом симулякр ирландского паба, бежали автомобили, изрыгая токсичный выхлоп в атмосферу. Гудели троллейбусные провода. Потухшими аргоновыми буквоусами нависали обозначения магазинов; и только к вечеру прилившее электричество заставляло буквоусы подрагивать от напряжения. Сам Тартаковский сердечно презирал и вывески, и магазины. Своим ассортиментным бахвальством магазины напоминали ему ряженого в побрякушки папуаса. Папуасов Тартаковский, кстати, тоже не уважал.

За больным сифилисом домом также прозябали: остановки, сквер, урны, искалеченные молодежью лавочки, ретроградные бронзовые фонари, полтора памятника некогда идущим в коммунизм, светящиеся ящики порожденные новым временем, внутри которых расположились неприятные лица и зазывающая купить ненужное агитация. Тартаковский предпочитал этого не видеть, отчего преимущественно перемещался задниками районной застройки. Но сегодня, вдруг и неожиданно для себя самого, вывалился на проспект. Где его тут же едким взглядом оценила похожая на цилиндр женщина с цветастыми пакетами в руках; мысленно Тартаковский пожелал ей получить в подарок собачий приют.

По значительной кривой обогнула надушенная юная мамочка с нездоровым на вид ребенком неопределенного пола; мысленно Тартаковский забрался ей под юбку ко влажным местам, но тут же убоялся пошлого акта соития. Мужик в майке и кепке ничуть не заинтересовался персоной Тартаковского; мысленно Тартаковский так же не отметил присутствия мужика.

Выдуманное время тянулось к полуденному солнцестоянию.

Тартаковский пил уже седьмой год. Но пил занудно: черпая пухлыми губами свежую из кружки, он все больше общался с радиоточкой. Вот не сдружился Тартаковский как-то с телевизором. Телевизор бил пульсом жизни и совсем уж матросской вульгарщиной. Пить в компании всасывающих через трубочку жир счастья и торгующих пездами Тартаковскому было не комильфо. Радиоточка же вещала слововолнами, такими утонченно-вычурными, с рюшечками и виньетками. Поэтому пил он под ее аккомпанемент.

Хорошо выпивалось под международные события. Неплохо шло вкупе с «Вечерним настроением», где ставили поздравления папам-тетям-уткам-мочалкам. А еще бестелесная Тильда Маякововна, читавшая новости региона прелестнейшим напевом. Ну и греметь стаканом замечательно в сопровождении произведений Вагнера, Моцарта, Листа. Но более всего наслаждалось Тартаковскому под пассажи Бартока и симфонизм Брукнера. Их музыка вступала, что ли, в духовный симбиоз с опрокидываемой внутрь жидкостью. Тартаковский для прелюдии испытывал свежую на вкус, затем грыз малосольный и становился у окошка, наполовину забранного пожелтевшими газетами, чтобы ловким взглядом покружить по двору.

Впервые Завгаров явился Тартаковскому на третьем году. Как само собой. Завгаров в тот первый раз был облачен в жутко-розового цвета пижаму и драные сандалии. Черты лица его были неприметные. А вот правое нижнее веко и мочка правого уха были оформлены похожими на сопли терракотового цвета кожными наростами. Со второго раза Завгаров стал являться исключительно так: твидовые шорты, новая, еще пахнущая текстильной фабрикой, фуфайка, белая дачная кепи с парусником на козырьке и истертых брезентовых мокасинах. Являлся Завгаров каждое нечетное число месяца; только лишь на новогодние забавы он проводил у Тартаковского несколько дней кряду. Обычно Завгаров ютился поверх хромающего на одну ножку кухонного табурета, непрерывно пил черный чай второго сорта и шамкал черствым пряником.

Поначалу Тартаковский силился выставить Завгарова за двери. Кричал матом. Бил резиновым тапком о стены и уставшую мебель; в ответ Тартаковскому стучали в стену соседи и однажды разбили губы за внеурочный шум. С этим отличавшийся душевной мягкостью Тартаковский попытки удалить гостя прекратил. В сущности, Завгаров вел себя уютно, лишь изредка нарушая пространным кваканьем склеповую тишь жилища. Определить, что же это за кваканье — выражение эмоции или же попытка коммуникации, — Тартаковскому за четыре года так и не удалось.

Тартаковский в очередной раз подтянул штаны к пупу и скованно затрусил к рюмочной. По пути ему попалось пару коробов бананового происхождения, различный магазинный полиэтилен, раскиданный и, скорее всего, утерянный, набор кубиков «Азбука», женские трусы обыкновенные, некондиционная стеклотара, за которую в местной стекляшке можно быть преданным анафеме приемщиком, газетные останки неизвестного органа печати и погруженное в эфир вневременья бренное тело неидентифицируемой наружности. Совсем на подходе к рюмочной Тартаковский еще раз отметил въевшуюся до скончания temporis наскальную живопись под окнами первого этажа облупившейся девятиэтажки. Надпись гласила: «Нассышь мне, сука, под окном — отсеку яйцо топором!». Из ушата слухов Тартаковский еще не почерпнул чтобы слово стало делом, но все-таки под окнами грозного гражданина завсегда стояла сушь.

Уверенная реклама, надежная, думалось Тартаковскому каждый раз, когда он пробегал по угрозе глазами. Броня. Впрочем, до первого прецедента, когда сказавшему слово свое, необходимо будет рукою ответить.

Рюмочная по в обыкновению из зеленодверой пасти плевалась туземным истеблишментом. Окрестный двор полнился запахом разлагающегося спирта.

Тартаковский скользнул в зеленодверь, два раза выбросил руку в приветствии, остановился у конторки.

За конторкой — до этого верой и правдой служившей школьной партой, а теперь обитой алюминием для использования в рюмочной, — сливовой рожей цвела Соня. Непременный и вот уже сколько лет подряд неизбывный инвентарь рюмочной. Но Соню любили и ласково величали Соня-Автомат, за ее дюжее умение одновременно наполнять сразу две емкости. Причем с ювелирной точностью.

Тартаковский протянул в лицо Соне три пальца, за что получил гнилозубую улыбку и немытый граненый стакан, наполненный на три четверти. Загнув мизинчик, Тартаковский употребил употребин; подытожил это дело кряком пухлых губ и постукиванием ладонью о колено.

В рюмочной шла дискуссия о несовершенстве распределения общественного блага на примере железной дороги, где непрочность шпал как несущего элемента неожиданно выступала метафорой к нежизнеспособности современных политической и социальной конструкций. Звучала в потолках фраза, что задача нумер уно «Этих—Их» — аннигиляция искусственного социального лифта, необходимость открыть доступ к верхним этажам общего нашего небоскреба каждому, ибо каждый право имеет по факту одного рождения на бренной матушке-Земле. Впрочем, неторопливая беседа тут же упиралась в откровенно слабое понимание конечной цели, сбой программной парадигмы, и, при возможной перспективе получить доступ к кнопкам лифта, в остервенелый страх перед этой самой перспективой.

Тартаковский выгреб из кармана мятые купюры, разгладил, утвердил их в Сониной руке. После чего прихватил за пробку штоф, отмахнулся от приглашения к живому человеческому общению и снова очутился под ультрафиолетовой бомбардировкой.

Сень деревьев постепенно собирала околопарадную фауну: слоеных старческой кожей старушек, прибежавших из школы и уже оттрубивших уроки детей, студенческого кроя молодежь, жующих гниль, проданную министерством массового кормления по умеренной цене.

Обыденность и бессмыслица, спущенная с поводка.

Тартаковский осмотрел детскую площадку у парадной. В глубине черепа натужно шевельнулось возмущение памяти о том, что когда-то что-то было удалено из-за тогда казавшейся ненадобности. Шпагат между навязанным социумом долгом и неодолимым желанием завершить опостылевшей бег кругами.

Тартаковский кинул свое нескладное тело между фауной и возмущением памяти внутрь парадной. Отсчитал ступени. Щелкнул ключом, присел на табурет. Радиоточка выплюнула окончание слова —Тартаковскому показалось, что радиоточка сказала «бля!» — и заскрипела прелюдией ко второй Баха.

Тартаковский по-гусарски свинтил пробку со штофа. Выдул из стоявшего рядом стакана крошки хлеба. Налил на палец. Оценил прозрачность. Опустошил.

Тартаковский редко задумывался. По крайне мере последние семь лет. Он гнал от себя каждую мысль мухобойкой. Сперва выходило не очень. Все казалось, что вступившие в диссонанс с установленной действительностью его душа и разум смогут отыскать нить накаливания. Что моральная и психологическая дезориентация не более чем игры собственного ума, зачем-то устроившего бунт. Но бунт не расстройства, нет. А бунт всему мелочному, навязанному, такому топкому и слизистому, что вступая в него, выбраться уже почти невозможно. Затем купировать мысли стало получаться. Еще погодя мысли стали не самым частым посетителем Тартаковского.

Тартаковский спохватился, поймавши себя на мысли о мысли. Уверенным движением наливания выгнал мысль. Пригубил. Выглянул в окошко. Радиоточка рыгнула последним визгом скрипки. И стало тихо.

А глупые вязкие мысли лезли в голову, пробивали мозг зубилом. Тартаковский налил еще, но пить не стал. Оставив кружку на комоде, заменявшем кухонный стол, он протопал в гостиную. Железная, сталинских времен, кровать. Почивший телевизор, на котором теперь лежал отрывной календарь. На календаре значилось первое июня. Тартаковский подошел, резким движением сорвал лист с датой, таким образом переместившись в будущее. На листике пестрел совет по лечению грибка отварами из мочи и куриной лапки. Тарковский смял лист и заткнул его за резинку трусов.

Вообще-то отрывной календарь — единственное, что Тартаковский захватил с собой, выбираясь из протухшей рыбины цивилизации. Остальное бросил в чемоданах и потрепанном портфеле с бумагами.

Разрядка с календарем Тартаковскому не помогла. Мысли сгущались в голове как дождевые тучи.

Диалог. Все это — диалог. Диалог пространства со временем, диалог четырех элементов, диалог между людьми. Тартаковский ковырнул память, было ведь еще что-то. А может быть и не было ничего! Вот именно — ничего! Бросание монет в пустоту. Поиск нужного вопроса. Зачем? Пожалуй, наиболее нужный вопрос, который стоило задавать в самом начале — это «зачем?». Но нет! Вопросы играли формулировками как мускулы на теле пловца. Ответы отражались в многостраничных изложениях, обернутых в подарочную бумагу.

Тартаковский решительно вернулся на кухню к стакану.

Эпилептически дернулось время. И дернулось так, что Тартаковский почти получил контузию. Он посидел с минутку, зажимая нос и надувая в уши воздух. Пелена, накатившая на глаза, отступила. Тартаковский обвел кухню взглядом. Задержался на паре яиц. Пожалел сам себя, что к яйцам нет ни масла, ни лука. И откинул этот бытовой вопрос в мусорную корзину несущественных вещей.

Завгаров явился в углу. Дернул бровями на Тартаковского, выудил из кармана твидовых шорт пряник и принялся им шамкать. На неприметном лице Завгарова висело какое-то выражение. Что, разумеется, было из ряда вон. Завсегда его личина откровенно пребывала в минусе: когда смотрел в окно, на пол, стены, на пьющего Тартаковского. Даже пряником Завгаров шамкал монотонно и в минусе. Теперь же, шамкая пряник, он тянул уголки бескровных губ.

Тартаковский протянул руку и указательным пальцем ткнул Завгарова. Тот отодвинул свой хромающий табурет в зону недосягаемости рук Тартаковского.

Тартаковский потупился. Опорожнил штоф в кружку.

— Ты бы это, умерил бы на сегодня, — почти смущенно сказал Завгаров.

Тартаковский проглотил язык. Впервые за четыре года Завгаров молвил слово. Тартаковскому всегда казалось, что тот немой. Ведь не может же человек всю дорогу молчать, когда у него есть дар речи?

— Дело, конечно, твое, — Завгаров отправил в рот остатки пряника, — никоим образом не вмешиваюсь.

Завгаров поднялся, ушел в гостиную, вернулся с отрывным календарем.

— Смотрю, ты уже в завтра, — он поерзал на табурете, очевидно, ощущая дискомфорт без пряника. — Экий путешественник.

Тартаковский натужно искал в трезвой части сознания слова. Процесс поиска отразился на его челе складкой, пересекавшей лоб как шрам от лоботомии. Зачем-то вспомнилась Соня-Автомат, наливающая двухсотку. Вероятно, мозг искал некую знакомую константу, чтобы не отключиться. Тартаковскому было страшно.

— А ты чего, ну, это — молчал-то? — выдавил он.
— До сих пор сказать было нечего. Теперь вот появилось.
— Э-э, и что же? — не сказал, а мумукнул Тартаковский.

Завгаров опустил уголки губ, тем самым утвердив себя в свойственном ему минусе.

Крупная черная муха приземлилась на комоде. Обнюхала лужицу воды, пробежалась по вилке с органическими останками рыбной консервы. Перемахнула на край стола, где и принялась драить хоботок.

Завгаров кинул руку в сторону мухи и пленил насекомое в кулак. Он поднес кулак к уху, послушал.

— Жужжит, — утвердительно сказал он.

Завгаров осторожно разжал кулак, подхватил муху за крылышко. Прижал насекомое мизинцем к комоду, после чего методично лишил муху конечностей.

Эта сцена вызвала в Тартаковском приступ тошноты. Он еле сдержал позыв, проглотив уже подступившую к горлу горечь.

— Она не виновата, — Завгаров поймал взгляд Тартаковского.
— В сущности, никто не виноват. Но все дело в том, что я могу это сделать. Это мой выбор.

Тартаковский терпеливо ждал, когда гость соизволит сказать то, что у него есть.

— Ну да, — спохватился Завгаров, — дело вот в чем. Где-то потерялся заведующий трамвайным депо. Ищут всеми силами — никак не найти. Есть предположения, что сей гад просто убег.

— А моя-то какая печаль? — удивленно спросил Тартаковский.
— Печаль в том твоя, что ты ментальный симметрик заведующего. Не-не, — Завгаров приподнял руку в ответ на зарождавшийся протест Тартаковского, — никто тебя не отправляет его искать. Просто мы назначим тебя новым заведующим трамвайным депо. А это, знаешь ли, очень даже. Всяческие подарки в виде пластмассовых часиков, путевки в гастрономию и другие привилегии. Те же пряники, вот. — Завгаров вытянул новый пряник из кармана шорт, обнюхал и вернул сладость на место.

И тут Тартаковский потерял сознание.

Ему виделись снежные бабы в сиреневых бикини. Приходил жираф с книгой «Утренняя зарядка как залог ежедневной бодрости». Некий толстый велосипедист сделал оборот вокруг тела Тартаковского и как был, так и заехал на растущее невдалеке дерево. Потом начался коллаж из цветных мыслей самого Тартаковского. Он понимал, что мысли его, но ни одной не узнавал.

И к Тартаковскому вернулось сознание.

Завгаров склонился над ним, обмахивая лицо резиновым тапком. Пахло прокисшим кефиром и дустом. Тартаковский приподнялся, заполз на табурет.

— Эко ты, брат, рухнул, — Завгаров бросил тапок на пол.— Ничего, пройдет.

Тут Завгаров достал из кармана шорт черную дырку и прилепил ее на стену, сплошь усыпанную червоточинами сигаретных ожогов... и толкнул в черную дырку Тартаковского.

Михаил Дзюба. Трамвайное депо

Михаил Дзюба. Трамвайное депо

* * *

Тартаковский глазел на ромашковое поле. Оно стелилось во все стороны белым ковром в желтых нарывах. Что удивительно, такое количество ромашек совсем не давало запаха. Тотальная стерильность.

Тартаковский потоптался на месте. Шагнул налево, затем направо. Изменений не произошло.

Тартаковский подтянул штаны к пупу, оправил висевшую собачьим хвостом рубашку, сделал шаг вперед. И пребольно ударился босой ногой о каменный парапет. Он глянул на свои ноги. Правая ступня судорожно сжимала пальцы, подавляя болевой импульс.

— На кухне остался тапок этот дерьмовый, — проговорил вслух Тартаковский. Звук собственного голоса показался ему совсем уж чужим. Придуманным, даже.

Тартаковский переступил через парапет. Впереди бежала проселочная дорога с вялым кустарником по обочине. Камушки на дороге блестели и подмигивали, словно морская вода в штиль и при ярком солнце. Тартаковский ступил на дорогу — камушки оказались податливыми как плавленый сыр. Ноги увязали в плавленом сыре дороги, отчего ногу с тапком Тартаковскому приходилось вырывать буквально силой. Он остановился, разглядел ногу в тапке, пожал плечами и снял тапок. Потрусил им в руке и с размаху запустил предметом гардероба за обочину. Идти стало легче.

К собственному удивлению, Тартаковский нисколечко не утруждал себя заботами о своем нахождении тут. Все лучше, как думалось ему, чем сидеть дома. Сто тысяч лет на природу не выбирался. Из-за извилины дороги высунул нос автобус. Машина катила зигзагами, задорно подпрыгивая на брустверах обочин. Тартаковский остановился и решил подождать. Если тут ходит автобус, значит, он не так уж и далеко от населенного пункта.

Интересно, какого, скользнуло по кромке мозга.

Автобус поравнялся с Тартаковским. Тормознул, увязнув колесами в плавленом сыре дороги.

Тартаковский заглянул в открытую дверь. Салон пустовал. Рулевым был оплывший увалень с усами, отчаянно напомнившим Тартаковскому моржа. Морж приглашающе махнул рукой-ластой. Тартаковский залез в салон, занял место. С места ему открывался панорамный вид на лобовое стекло автобуса. Стекло было сплошь увешано рыбками, сплетенных из трубок капельницы. Нагая красотка на картинке пучила объемную грудь. Медные монеты подсунуты под уплотнители лобового стекла. Качающийся в такт поездке сине-красный кот. И прочая бижутерия.

— В депо? — спросил Морж моржовым голосом.
— Почему в депо? — Тартаковскому совсем не хотелось в депо. В рюмочную еще куда ни шло. — В рюмочную еще куда ни шло, — повторил он свое пожелание вслух. — А в депо мне не нужно.
— Значит, в депо, — Морж произнес это так, будто не было сомнений куда нужно пассажиру.
— Похоже, тут возражений не принимают, — буркнул себе в нос Тартаковский.

Автобус тронулся с места и припустил зигзагами, то и дело подпрыгивая на обочинах.

За окном пейзажи менялись с умопомрачительной скоростью. Речки, горы, пляжи. Затем понеслись города, дома, трубы. Начались заборы, за которым высились кучи металлического хлама. В какой-то момент за окнами автобуса образовался провал. Может, и не провал, а пустота. А может, не пустота, но другого слова Тартаковский не нашел.

Автобус прыгнул в последний раз и замер.

Тартаковский покинул транспорт у молочно-белого здания. У основания крыши здания висели металлические буквы, сложенные в Трамвайное Депо.

Тартаковский обернулся, чтобы сделать ручкой Моржу, но Моржа, как и автобуса, сзади не оказалось. Тартаковский шмыгнул, вытер по непонятной самому себе причине ноги о крыльцо и толкнул дверь в Трамвайное Депо.

* * *

Трамвайное депо имело морфологию кишок. Длинные, извилистые, тусклые, пропахшие кислым коридоры. Коридоры как горошинами усыпаны двустворчатыми дверями, из которых на уровне глаз торчат ручки. Над каждой дверью укреплены картинки с идентичным изображением — красный трамвай, переезжающий маленькую девочку ровно по тазу. Сама же девочка спокойна; ее лицо как будто с доски лучших учеников школы — такое себе отсутствующее.

Тартаковский вот уже битый час бродил в этих кишкам, бесплодно дергая ручки дверей. Закрыты все до единой.

Изредка слышалось эхо шагов, но когда Тартаковский шел на эхо, то звуки шагов исчезали.

Оказавшись у бесконечной по счету двери, Тартаковский решил просто ждать. Он уселся на пол; через срамную дырку на штанах к телу прокралась прохлада от бетонного пола.

Тартаковскому вспомнился детский сад, когда он точно так же сидел в гардеробной, на бетонном полу, прячась от Сызырева и его тумаков. Вспомнился выпускной вечер школы. И получение диплома. И тот период жизни, который он тщательно стирал последние семь лет. Воспоминания обрушились водопадом, будто прорвало плотину.

Тартаковскому вдруг отчаянно захотелось заплакать. По-честному — навзрыд. Он даже поиграл кадыком в поиске слезы. Слеза не шла, поэтому Тартаковский решил не плакать.

Соответственно решению не плакать открылась дверь, к которой прислонился сидящий Тартаковский.

И очутился в кабинете.

Кабинет был простой. Кирпичные стены. Стол. На столе лампа и амбарный журнал. Два стула. На одном стуле сидел Мужичонка, являя собой сугубо голову. Мужичонка мигнул Тартаковскому в направлении свободного стула и зашелестел страничками журнала.

Тартаковский уселся. По-детски сложил ручонки на коленках.

В свете лампы Тартаковский видел, как мужичонка прямо-таки плясал губами. Губы перемещались почти по всей физиономии хозяина кабинета. И между тем он успевал выдувать пузырики из слюны. Пузырики лопались прямо на носу мужичонки, что его, кажется, веселило.

Мужичонка остановил пляску губ и заклинил взгляд своих бусинок на Тартаковском. Тартаковский смутился и пуще вцепился в колени.

— Загляните сюда, — Мужичонка подвинул Тартаковскому пластмассовую беседку размером со спичечный коробок, — вот сюда, в окошечко.

Тартаковский взял игрушечную беседку, покрутил ее в руках и прислонил окошечко к глазу. Внутри оказалась фотография. На фотографии был запечатлен худенький мальчишка, на поясе которого болтался надувной круг. За мальчишкой убегало в никуда море. Слева на фото выступ скалы. Там, где должна быть надпись с завитушками литер «Привет из Алупки, 73», был только серый камень. Это несоответствие ожиданиям несколько расстроило Тартаковского. Он поставил беседку на стол.

— И вот что вы скажете? Что же вы скажете? — затараторил Мужичонка.
— Осколок детского воспоминания. Совершенно бесполезный, — зло, несвойственно для себя ответил Тартаковский.
— Не так уж и бесполезный. Не так уж. Такие вот осколки исключительно важны для движения.
— Какого движения?

Мужичонка всплеснул руками, заплясал губами и наклонил свою голову гидроцефала к Тартаковскому. От мужичонки пахло рыбой и пережаренной карамелью.

— Ну вот же ж раз! И два! И вся таблица умножения! Движения Вселенной, — «вселенной» Мужичонка произнес почти что заговорщицки, с дрожью в голосе, точно открывая секрет первейшему в мире болтуну.
— Вселенная, она, знаете ли, осколочная. Осколки памяти, обломки жизней. Не будет осколков, Вселенная прекратит движение.
— Это как же?
— Да вот так. Если прекратится выброс в мусорную корзину памяти всяких, по мнению граждан, ненужных воспоминаний — трамвайное депо закроется.

Тартаковский встал и зашагал по кабинету. Несколько неуважительно к мужичонке, конечно, но тут присущая Тартаковскому интеллигентность дала осечку. Он прошелся по периметру, ковырнул ноготком кирпич, оглядел свои босые ноги.

— Вопросик, — спросил Тартаковский. Мужичонка кивнул. — Что есть трамвайное депо?
— Как бы проще объяснить...
— Да говорите как есть.
— Трамвайное депо это — коллектор. Многоуровневая система распределения осколков для бесперебойного движения Вселенной.
— И что это значит? — Тартаковский вернулся на стул, но предварительно отодвинул его подальше от мужичонки.
— Вселенная — отнюдь не саморегулятивная. Не гомеостаз, как многие заблуждаются. Больше того, Вселенная нуждается в управлении. Она совсем неразборчива, она ведь только материя, лишенная чего-либо. Вот поэтому она втягивает в себя все-все. От автомобильных покрышек до чувства злости. И что в итоге у нас выходит — свалка. Грязная, вонючая, мерзкая свалка. А наваливая в себя — я о Вселенной, как вы понимаете — свалка разрастается. Разрастается до таких размеров, что давит саму себя. И то, что в ней существует, потянет за собой. Меня, вас — всех и вся. Задача трамвайного депо — сортировать выбрасываемое во Вселенную соответственно установленной классификации. Осколки памяти к осколкам памяти. Дохлых мышей к дохлым мышам. И так и далее. Вот когда все упорядочено, Вселенная движется... ну, просто движется. Мы же не знаем, куда она там расширяется. Мы исполняем функции обслуживающего персонала. Лакеи.

Мужичонка откинулся на стуле. Объяснение прописных истин, очевидно утомило его.

— Словом, вы — если выражаться метафорически, — крутите педали велосипеда Вселенной?
— Пусть будет так — метафорически, — Мужичонка снисходительно улыбнулся. — Не только я, разумеется. Нас несколько в штате.
— Гражданин Завгаров тоже ваш кадр? — Конечно. Иначе вас бы тут не было.

Тартаковский полез за резинку трусов. За ней покоился листок отрывного календаря. Первое июня. Лето началось в субботу. Лечим грибок мочой и куриной лапкой. Радиоточка как непреложность настоящего. Рюмочная. Что еще важно? Ах да, под окном не ссать! Тартаковский пытался зацепиться пусть за самую худую соломинку понимаемого. Семь лет эфира, семь лет настоящего. И тут такая подстава.

— Пусть. Но Завгаров твердил, что необходима моя кандидатура на этого, как его, заведующего трамвайным депо? Я-то какое отношение имею? Почему бы не вам стать у руля?
— Завгаров объяснил же, вы — ментальный симметрик пропавшего заведующего.
— Это мне ни о чем не говорит, — немножко разозлился Тартаковский.

Мужичонка вздохнул. Закрыл амбарный журнал. И выглядело это так, что вот держит Тартаковский за хвост Вселенную, норовящую сигануть с обрыва в смертельную пучину океана. А Тартаковского вроде как это не волнует. Отстранен он. Индифферентен.

— Вот уже семь лет как вы методично стираете собственные воспоминания. День за днем из вашей памяти уходит то или иное событие. Вследствие этого вы — индивидуальность вне установленных моделей. Судите сами, что важно для каждого? Да, воспоминания. То, из чего складывается человек. Вы же стираете себя из системы координат Вселенной. Именно поэтому вы и только вы в состоянии работать с Вселенной.
— Но вы же и без меня справлялись? — Тартаковский уперся глазами в высокий и этим отталкивающий лоб мужичонки.
— На сортировке материала — да. Но ваша работа отнюдь не в этом будет заключаться.
— А почему так уверенно — «будет»?
— Извините, но билет всегда в один конец. Обратно никак. В противном случае можно нарушить движение. Во Вселенную проходит все. Из Вселенной туда — ни капли.

Мужичонка заплясал губами, вероятно, довольный собой.

— Допустим — допустим! — я поверил и остался. Каковы мои обязанности?
— До смешного просты. Диалог с Вселенной. Так как вы индивидуальность без индивидуальной памяти, а Вселенная есть полиформа с памятью коллективной; все эти полемики противоположностей, дихотомия, диалог.

Вот это все. Другими словами, вы сможете найти с Вселенной общий язык.

— И все-таки я не согласен, — Тартаковский поднялся и направился к двери. — Выход подскажете? Или мне самому?
— Наивный вы, — Мужичонка полез под стол, извлек картонную коробку.
— Вот, принимайте. Ключ от вашей комнаты, ключ от трамвайного депо, униформа. Это, пожалуй, все. Будьте здоровы.

И кабинет с гидроцефалом исчез.

Тартаковский очутился в кишкообразном коридоре с коробкой в руках. Он поставил коробку на пол, раскрыл ее. Два невзрачных ключика от английского замка. Зеленый комбинезон, строченый толстой черной нитью.

Тартаковский уложил вещи в коробку и двинулся к выходу из депо.

Где-то в покореженной горбушке неба заскрежетала радиоточка. Голос Тильды Маякововны знакомо зазвенел новостями региона. Что-то про покалеченные недавним градом пшеничные поля. Затем вступил оркестр, но оборвался на полуслове.

Больше радиоточку Тартаковский не слышал

Михаил Дзюба

Author

Михаил Дзюба

Женя Янович

Illustrator

Женя Янович

голосов

Вы должны быть зарегистрированы, чтобы комментировать статьи и отправлять сообщения непосредственно редакции. Пожалуйста, войдите или создайте бесплатную учетную запись пользователя.