Yep It`s Not Nope

Георгий Осипов. Такие дни

Letters / Poetry 11 Март 2017
<p>Рисунки Георгия Осипова</p>
<p> </p>
<p> </p> (фото: )

Рисунки Георгия Осипова

 

 

СОСЕДИ

Рай начинается пошленько:
вынув из сумки топор,
ладит скворешню художнице
муж — пожилой бутафор.

Ад начинается с вешалки,
в хату к лишенцам войдя,
дети с кривыми усмешками
в папу вонзают гвоздя.

Ад начинается с музыки,
вделав динамики в гроб,
бабушка в черном подгузнике
слушает Янку и ГрОб.

Ад начинается золотом
в тине подвальных консерв,
смотрят сквозь ухо проколото
как извивается червь.

Ад начинается в очереди
в авторемонтный шатер:
дочери, дочери, дочери,
нахуй вам этот шофер?

Ад начинается вроде бы
с малоизвестных цитат:
«где начинается родина,
там начинается ад».

Рай начинается с выпивки
в новом кромешном году,
ждут переломы и вывихи
в виде закуски в Аду.

Рай начинается с форточки,
кровью залив унитаз,
брат, опустившись на корточки,
нюхает уличный газ.

Рай начинается свежестью
в смрадные ада врата,
где выползает со скрежетом,
словно паук изо рта

главный, пожалуй, соседушко,
звякая связкой ключей,
чей-то таинственный дедушка,
в данное время ничей.

Девушка мчится в училище,
мама велит: убирай!
Вот парадиз, вот — чистилище,
мест нет в Аду.
Выбирай.

АННЕНСКИЙ

Словно вредные примеси в гриме
та музейная надпись на дыбе
или щепки осколок в нарыве
у гимнастки что пляшет на досточке
попадаются косточки в рыбе
попадаются косточки в рыбе
попадаются косточки в рыбе
попадаются косточки

камертон материнской тревоги
эталон материнской заботы
карильон материнской сирены
материнской риторики смэш
полуночной симптомы изжоги
эти точные томные ноты
не сумела убрать из-за зрения
аккуратнее ешь

в офицерской династии хиппи
или русская улица в риме
или пес что хозяину нес
на погост очки
словно искры в искусственном дыме
будто хрустнуло что-то на дыбе
в непрожаренной матушкой рыбе
попадаются косточки
попадаются косточки. 

ПРАВИЛЬНОЕ ВОСКРЕСЕНИЕ

Напоминаю крошку даффи я
у третьей серии в конце
моя простая эпитафия
вся отразилась на лице

когда придет за мной уборщица
перепугается вахтёр
и под ногами чуть поморщится
пол в ресторане трех сестер

он иногда в часы рассветные
действительно вставал волной
обычно ведь полы паркетные
по кабакам там — земляной

сама собою оттопырится
страница в черном букваре
и я в гробу катапультируюсь
как зажигалка в газыре.

ЛЮБОВНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ

Да — я еще там
куда меня черт занес
и если бы тот
текст
дали вам
вы б тоже прочли
лох нёсс
а надо читать лох нэсс
хоть пишется через е
и арию порги без бесс
у нас не поют месье
а я её напевал
промокнув как монумент
на лестнице в шесть утра
шагая как тот студент
бо если б меня засекли
мне нечего было б сказать
в кармане были рубли
ушла на работу мать
мы маялись под дождем
она рентгенолог была
и молвила подождем
на мотив Al Di La
а правобережный дождь
нам в головы тарахтел
и когда мы проникли внутрь
никто ничего не хотел
всему наступает конец
на этой грешной земле
под утро был морозЕц
доехал я на рубле
в подъезде горела одна
лампочка из троих
я стукнул в дверь без ключа
и мне отворил старик
я виду не подал что
он молвил поди пожри
я финское скинул пальто
а он растаял внутри
и понял я поглощен
своей поглощен норой
что умер два года он
а восемьдесят второй
сейчас на дворе больной
и в мусоре и в снегах
больные правят страной
страна не сдохнет никак
картофель изжарен был
маманин деликатес
пока я чертей давил
в больнице с бухою бесс
дней сорок как сорок лет
живу я в чужом аду
но двери откроет дед
и в собственный я войду.

ПАССАЖИРЫ

Богоносец в моем багаже
не шевелится вроде уже
а у вас в чемодане святой
не стучит головою пустой
в рюкзаке малолетний герой
приумолк над любимой игрой
только бейбутов славный рашид
нас забытою песней смешит:
танцевать я никак не могу
спотыкаюсь на каждом шагу...

КЕНТАВРЫ

Где теперь изитбегович
там же где и андропович
риббентроп грибоедович
грибоед риббентропович
где вы дачные визборы
шашлычишки-дружбанчики
за спиной массажистами
караулят гриншпанчики
порубав гумилятинки
отхлебнут самогона
полногрудые дяденьки
с волосами антонова
вспомнят встречу финальную
мяч в воротах больного
скажут речь поминальную
голосами буйнова
поглядев целомудренно
как подкованы ноги
у крыльца в дымке утренней
дремлют сонные дроги
в башмаки заграничные
не желая обуться
оба — дело привычное
в эти дроги впрягутся
где лежит запаковано
тоже из-за границы
тело в позе талькова но
полпреда Блудницы
а ведь были родимые
вы с покойным на ты
близнецы лошадиные
братья Парагнедых.

Ситуация с выпивкой

Ситуация с выпивкой
скользкая
гибнут синие
юноши
гибнут синие
барышни
ситуация скользкая
причем настолько
что в этой связи
самое время
боярышника
настойку
переименовать
пусть будет "посольская"
зизи-топ
зизи-топ
зизи-топ
зизи.

НАКАНУНЕ

Как в кресле купленном давным давно
тяжелым сном усталого убийцы
или старик отравленный вином
шагают паразиты-олимпийцы
последняя неделя в декабре
в цепях предновогоднего убранства
луна сквозит в безоблачной норе
снаружи оголенного пространства

себя воображая Жиль де Рэ
сообщников черты всё безобразней
последняя неделя в декабре
рождает вдохновенье перед казнью
крестьяне веселиться вам пора
напялив колпаки и треуголки
покуда в темных полостях двора
не запылают скрюченные ёлки

так и наследник пробует судить
о состоянии по странным позам
старуху не решаясь разбудить
посреди ночи скованный гипнозом
по странным позам принятым во сне
коварно человеческое тело
подобно показаньям на стене
не счетчика особого отдела

не проще ль крикнуть ёлочка зажгись
и пусть момент магический недолог
засуетится ненадолго жизнь
в зеленой шерсти ёлочных иголок

но замерли игрушками звеня
ужасен звон невидимых игрушек
лишь светит неурочная луна
не поправляя сдвинутых подушек.

ЭНЦЕФАЛОГРАММА

Тополиный пух слетает с кленов
шелестя макбету о макдаффе
матушке морщинистый лимонов
бабушке морщинистый каддафи

нравятся сердешные родные
им обеим жалко их безмерно
эти липы видно не забыли
солода кубинского цистерну

а детишки без ума от ассы
без ума от африки и боба
сербию спасает младший асад
сирию милошевича слобо

нет милей братушки симпатяги
нет подлей болгарии и польши
нас без русских ровно полобщаги
а с россией дохуя и больше

желуди целуются на крыше
голуби роняют фрикадели
ночевала жопка кибальчиша
в бороде у дедушки фиделя

если что-то ползает по тверди
слава инженеру королеву
как в советском черно-белом детстве
телефильм про гулю королеву

показали и еще покажут
подсказали и еще подскажут...

СЕКРЕТ

Бриллианты и меха
джинсы и футболки
то и другое
жив пока
возит лифт
уносит времен река
в сторону барахолки
под мелодию роллингов
континентальный дрифт

раньше ногти на ногах
подстригала мама
после смерти этот делал её дух
о бриллиантах и мехах
нам известно мало
пару слов буквально
тоном какаду

лишь сестра произнесла
как-то по проспекту
топая куда-то
на шее со звездой
брат бранил ее тогда
угодила в секту
и прилюдно без числа
обозвал пиздой

а она ему в ответ
тереби пипетку
бедный брат позеленел
как крымская волна
это видно чей-то дух повернул рулетку
словно в песне роллингов
итс олл оуэр нау

так и тянется вражда
мыльная худая
телезритель охуел
бы от таких страстей
призрак мамы иногда
ходит подстригает
призраками ножниц
призраки ногтей

обожают старики
записи где дети
ублажают стариков
роли поделив
в туалете есть бачок
а внутри пакетик
в нем хранятся доллары
десять тысяч их.

Такие дни

Такие дни, мой друг, такие дни,
Когда ворота приотворены,
Такие дни, мой друг, такие даты,
Когда сладка могильная прохлада
И снятся удивительные сны...

Такие дни, мой друг, такие числа,
Когда фатою марлевой повисла
Звенящая как люстра тишина.
Дрожит хрусталь упрятанный в серванты,
На бархат рухнув, ежатся брильянты,
И содранные заживо меха
Не греют ледяные потроха.
Десница в номерной татуировке
Не вынимает трюфель из коробки,
Не капает молитва с языка...

Такие дни, мой друг, такие дни,
Когда в застольях вымокшие пни
Напоминают утренние плахи,
А члены всей семьи, напряжены,
Улавливают страхи, страхи, страхи,
Бледнея под прожектором луны.
Такие дни, мой друг, такие зори,
Когда невинное, не зная об оффшоре,
Не сводит глаз бессонное дитя
С дедулина отросшего ногтя.

Такие дни мой, мой друг, такие знаки,
Такие омуты, карьеры и овраги,
Где, восклоняя брошенные флаги,
Чудовища готовятся к прыжку,
Рассудок пожирая по куску...
Такие дни вне чисел и времен,
Когда, сдвигая матушкин шиньон,
На станцию вползает эшелон.

Такие дни вне сплетен и интриг,
Когда, срывая бабушкин парик,
В тумане виснет монотонный крик,
И стая обезумевших ворон
Облаивает сумрачный вагон,
Гниющий третьи сутки в тупике
С мечтой о смерти и о кипятке...
Вращается на вертеле нога.
Костер. Вокруг четыре «утюга».

DRAMATIS PERSONAE 

Среди двурушников, двустволок
гуляет однорукий «воланд»,
точнее у него их две,
но обе — в левом рукаве,

знаток наклеек и наколок
крадется спившийся нарколог,
заметив вывеску, мгновенно,
он исчезает внутривенно,

между больших и малых клеток
угрюмый ходит чей-то предок,
любитель потных волейболок
и эротических газеток,

от «Каравая» к синагоге,
как будто дерганый трамвай,
еще один таскает ноги
(заходит только в «Каравай»),

вдоль разрисованных картинок
скользит поддатый Поединок,
пусть улыбается, скользя,
мне с ним здороваться нельзя,

поверх калиток и решеток
плывет тоскливый Подбородок,
в своей оседлости черте
он словно череп на шесте,

из подворотни, протрезвев,
стыдливо выползает Склеп,
средневековый отравитель,
минуя бывший вытрезвитель,
(за ним — пустыня, там все проще)
скрывается в Дубовой Роще...

ФАРМАК

Октябрь. Палубная тырса,
гонима веником, шуршит.
Темнеет рано. Тень от пирса
На матовые голыши

всползает. Дальние фигурки.
Не видно в море кораблей.
Он пересчитывал окурки,
словно подарки в юбилей.

Вонзив в песок сухие локти,
глаза направив в океан,
грызет прокуренные ногти
сорокалетний старикан.

Среди враждебных укреплений
бесславно остывает след
подкидыша меж поколений..
полусоветский Ганимед,

Прикуривая не от спичек,
легко забыть кто ты таков.
но от совдеповских привычек,
что с материнским молоком

втекли, парализуя волю,
как суррогатное вино,
ни веществам, ни алкоголю
избавить память не дано.

Какой бы ни имел ты паспорт
плюс отрешенно важный вид,
с пелен Совдепией пропахший
по сути дела — инвалид.

И не по Портобелло Роуд
шел пионерский ваш отряд.
Привычно телефонный провод
пустые пальцы теребят.

Твой дальний родственник в Канаде
жевал целительный сен-сен.
А на балу у тети Нади
лицензионный Джо Дассен.

Твой жребий был седьмому небу
завистником уподоблен.
Возьмем к примеру эту мебель.
Была одна на весь район.

Кому теперь какое дело!
На этих стульях до тебя
три поколенья отсидело,
клеенкой жлобскою скрипя.

И в заведениях особых,
куда влечет тебя магнит,
твою совдеповскую жопу
удешевляет и старит

клеенчатых тех стульев стыд.
Словно внутри под крышкой гроба
живое прошлое храпит...
Ты лишь мечтал, а кто-то сразу,

без отработки по гудку.
Теперь учите, Киса, фразу:
подайте счастья старику.
И этот скарб, и эти вазы,

кукушки злобное «ку-ку»,
все чем гордились вы так просто,
из хаты прочь удалено.
Словно улики Холокоста,

на дачу перевезено:
графин скудельный (без наливки),
как собачонка без хвоста.
Журнал «Америка» (подшивки!)
и телевизор без пульта.

Весь это скарб, все эти вазы,
кукушки злобное «ку-ку»...
Чужие, темные экстазы
туманят юноше башку.

И зреет вопль, вопль. вопль
в гортани полупаренька:
Гряди, свободная Европа!
Возьмите, братцы, «языка».

Нет. Мы ничтуть не порицаем
твой запоздалый «комин аут».
Cидел в подполье полицаем,
открыли погреб — всюду Ад.

И все же, как ни отпирайся,
а ты — советский человек.
Хранил кассету Бойда Райса,
и не отмоешься вовек.

Вас обманул жестокий сводник.
Взгляни на новых, дорогой,
что упираются в сегодня
петушьей вольною ногой.

А ты? Ты угнетен и скован,
упрятав прошлое в рюкзак,
словно разжалованный клоун,
снуешь с вокзала на вокзал.

Взгляни на возрастные тучи!
Ты поспешил на десять лет.
Так мало места есть в грядущем,
и в настоящем тоже нет.

Все тот же скарб, все те же вазы.
Кричали «cool»! А был ли «сool»?
Перечеркнуло все рассказы
одно кукушкино «ку-ку».

Не так ли прежним поколеньям,
как раскулаченной семье,
звучало в спину, как глумленье,
Битлочков едкое «Yeh!Yeh!»?

Dunkler Frühling

При нумерации вагонов
с хвоста
не повредит прыжок с балкона
в канун великого поста

коль вдоль перрона разогнаться
в конце концов
возможен финиш дом пятнадцать
по мертвецов

порою виден издалёка
не дом сундук
в торце импланты шлакоблока
гранит наук

напоминают пятна тленья
на лице
камней враждебные вкрапленья
в его торце

сложны мелодии и ритмы
погода врет
словами бабкиной молитвы
наоборот

весна шагает торжествуя
в сырых носках
блестит конец стального хуя
в седых тисках

все — саша маша таня гриша
в носках сырых
крадутся выше выше выше
консьерж старых

сидит и думает
собаки
с собой несут
душеспасительные флаги
а хуй спасут

летят родительские пеплы
в промежность урн
в полете видел кто ослепли
Унику Цюрн

голосов

Вы должны быть зарегистрированы, чтобы комментировать статьи и отправлять сообщения непосредственно редакции. Пожалуйста, войдите или создайте бесплатную учетную запись пользователя.