Yep It`s Not Nope

За туман

Short Story / Literature, Short Story 06 Июнь 2017 / Михаил Дзюба (author), / Николай Явир (illustrator)
 (фото: )

Хочется плакать.

Женька сглатывает подступивший к горлу ком. Крепко сжимает веки, чтобы не дать слезам выйти наружу. Перед закрытыми глазами расплываются цветные кляксы; Женька чувствует, как по щеке сбегает одинокая капля и закатывается прямо между приоткрытых губ.

Внутри, над животом, солоноватая горечь.

Женька рукавом джинсовой курточки вытирает лицо, убирает слезу. Осматривается по сторонам. За то мгновение, пока его глаза были закрыты, ничего не изменилось. Сухой осенний лес, низкое небо, глухой треск деревьев и редкие хлопки крыльев невидимых ему птиц.

Пень, на котором устроился мальчик, почти развалился: с одной стороны на нем еще можно сидеть, с другой он расслоился и похож на раскрытую книгу с толстыми деревянными страницами.

Женька отламывает крупную щепу, зажимает ее между коленями и дергает за острую верхушку. Получается протяжный жужжащий звук. Такой же звук был, когда он поймал шмеля и закрыл его в стеклянной банке. И, сам не понимая почему, потер левое бедро там, где длинный шрам. Женька вспомнил, как бегал с той банкой по всему двору, забежал в кухонный флигель, но, споткнувшись о табурет, упал. Банка выпала из рук и неожиданно громко разбилась. Растревоженный шмель, несколько раз ткнувшись в окно флигеля, развернулся и ужалил в руку обедавшего отчима. Все еще лежавший на полу Женька вдруг очутился в воздухе — он увидел в отражении стекла посудного шкафчика, как отчим поднял его за шею. И резкая, даже жестокая, боль сковала его. После, в больнице, мама заговорщицки объясняла, что отчим, вернувшись со смены, не снял сапоги с набойкой, поэтому не нужно на него обижаться. Полная женщина-хирург накладывала швы на бедро мальчика и зло смотрела на его маму.

Женька бросает щепку под ноги, открывает потертый брезентовый рюкзак в поисках воды. Пьет из примятой шахтерской фляги отдающую хлоркой жидкость. Воды во фляге осталось чуть больше половины.

Подтягивает к себе еще один рюкзак, на самом деле — пеструю школьную сумку. Молния сломана, поэтому верхушка сумки перетянута бечевкой. Женька развязывает узел, осматривает припасы: две пластиковые бутылки с водой, кусок хлеба, горсть орехов, три яблока, шоколадный батончик. Все. На дне — ком шерстяного свитера.

Большой куст в остатках летней зелени раздвигается. Между веток протискиваются двое мальчишек. Илья и Лешка. Илья — одноклассник Женьки, ему тоже тринадцать. Он высокий и худой, в потертой куртке геолога.

Под руку Илья тянет малыша Лешку — тот запрокинул голову и каким-то огрызком ткани зажимает нос. Подбородок Лешки красный от крови.

— Что это с ним?

Женька отодвигает в сторону школьную сумку.

— Говорил ему: не лезь. А он — там шишка. Я ему: вот же шишки под ногами — собирай! Он — нет, хочу с дерева. Полез. Ударился о ветку, и нос расшиб. Я его с дерева стянул. Хорошо хоть не высоко забрался. Сам боялся слезать.

Илья усаживает Лешку на пень, убирает от его носа лоскут ткани, внимательно смотрит.

— Остановилась. Можешь больше не держать.

Лешка неумело вытирает лицо. Подсохшие слезы смешиваются с кровью, отчего лицо мальчика становится похожим на маску.

— Ну ты глянь. Как из страшилки.

Илья подтягивает школьную сумку, достает бутылку с водой, мочит лоскут. Лешка снова вытирает лицо. На этот раз немного красного остается лишь на подбородке.

— Куда дальше?

Вопрос Ильи звучит растерянно.

— Прямо. Куда-нибудь выйдем, точно.

Женька проверяет шнуровку на кедах Лешки, подтягивает мальчику брючки. Забрасывает на спину свой рюкзак. Видит, как Илья с трудом влезает в лямки школьной сумки. У Лешки нет ничего — ему и так трудно идти.

— Пошли.

Они вышли из поселка рано утром.

Встретились, как обычно, на перекрестке между школой и рынком. Илья пришел не один. Рядом с ним — в синем свитере не по размеру, красных брючках и относительно новых кедах — шагал малыш лет шести. Он все время подтягивал брючки и поправлял длинные рукава свитера. Женька подумал, что малыш похож на нарисованного, будто из мультфильма.

— Это Лешка. То ли сбежал, то ли беспризорник. Вчера вечером увидел, что он у бывшей проходной крутился. Бабки подкормили, он и остался там. Решил взять его. Чего ему тут делать.

Илья объяснял все быстро, на ходу. Он всегда был таким. Даже ругался и снова начинал дружить точно так же — быстро.

Уйти они решили неделю назад, как только похоронили маму Женьки.

Ее убило на задней улице, когда она несла от тетки Лоры сумку с консервацией. Это произошло у Женьки на глазах. В то утро он ведрами таскал уголь от ворот вглубь двора под навес у задней калитки, и должен был закончить до конца дня. Отчим предупредил, что если к его возвращению со смены уголь останется у ворот, Женька будет на куче ночевать. Однажды Женька провел ночь у задней калитки, потому что не прикрутил замок по указанию отчима. Повторять ему не хотелось.

Вой двигателя ворвался на улицу, и зеленый микроавтобус в одно мгновение подмял под себя Женькину мать. Машина остановилась, задние двери распахнулись, в них заскочили двое мужиков с автоматами, перед этим перепрыгнув через неподвижное тело. Женька выскочил на улицу, схватил маму за руку и потянул во двор. Ручка холщовой сумки зацепилась за ее стопу, поэтому на пыльной дороге оставался длинный мокрый след от рассола. А в стороне города, в прозрачном, почти хрустальном, небе был слышен устрашающий гул боевого самолета.

Мать хоронили всем поселком. Денег в доме нашли всего ничего, поэтому тетка Лора собирала по дворам. На тот момент отчим уже месяц как ушел. Куда — Женька не знал, а мама так и не сказала. Исчезновение отчима, впрочем, Женьку совсем не беспокоило.

Похороны матери Женька помнил урывками. Людей было мало, гроб быстро опустили, а Женька даже не бросил в яму горсть земли, хотя все время держал это в голове. После похорон Женька пришел к Илье и предложил уходить туда, где не стреляют. Женьку ничего не держало, а если вернется отчим, жизни ему больше не будет. Илья согласился, как обычно, быстро. Его тоже ничего не удерживало. Мать и отец беспробудно пили. До восьми лет Илья ходил битый, пока в нем не появились силы выворачиваться и убегать. Случилось однажды и такое: родители хотели обменять Илью на бутыль спирта. Но или передумали, или испугались.

Идти недалеко — с трассы хорошо были видны крайние высотки ближайшего микрорайона, из которого ходил трамвай в центр города. Обычно Женька с Ильей на велосипедах мотались в микрорайон за газировкой: в магазинах она была дешевле, чем в поселковых киосках. Но с Лешкой и без велосипедов все могло затянуться. А им необходимо попасть на автостанцию к первым автобусам, пока тетка Лора не хватилась Женьки. Да и комендантский час, патрули, возможный блок-пост... Женька с Ильей вблизи поселка постов не видели, однако все менялось каждый день.

Мальчики вышли к автостанции, когда солнце поднялось, отчего Женька совсем взмок в своей джинсовой курточке. Он оставил ребят и сумки, а сам отправился за билетами. Стоя в галдящей очереди, Женька обернулся и принялся рассматривать Илью и Лешку. Один — долговязый со стриженой головой, в грязно-зеленой куртке геолога, другой — совсем малыш, в одежде не по размеру. И сразу видно — без родителей. Женьку берет мелкая дрожь; мальчик всматривается в лица людей, пытается угадать — кто из них сейчас отправится к ближайшему военному и укажет на беспризорников пальцем. Женька решает, что он зря втянул Илью и Лешку в эту затею и совершенно точно нужно возвращаться домой.

— Тебе куда билет?

Это спрашивает невысокая кряжистая бабушка. Она стоит в очереди за Женькой, в ее руках объемная клетчатая сумка. Женька неожиданно осознает, что не знает куда.

Лешка идет молча, но видно, что мальчик устал.

Илья дал ему в руки длинную палку и сказал искать грибы. Первое время Лешка каждые несколько минут сообщал, что совсем скоро обнаружит самый большой в мире гриб. Теперь мальчик бредет молча, изредка подтягивая брючки; палку он давно бросил.

Женька понимает, долго они не продержатся. Может быть, этот день до конца и ночь со следующим утром. Затем у них кончится еда, вода, они выбьются из сил и потеряют направление. Если еще не потеряли. Женька ругает себя за то, что забыл компас отчима. Прибор так и остался лежать на тумбе в прихожей. Вот только что дал бы ему компас? Все равно пользоваться им он не умеет.

Илья в очередной раз останавливается, смотрит между высокими соснами в небо.

— Солнце садится.

Об этом Илья уже говорил.

— Ты говорил. И что с того?

— С того, что солнце садится на западе. Мы идем вроде сбоку от него. Думаю, на север.

— И что на севере?

— То же, что на юге. Могут быть люди. Надо послушать.

Об этом он тоже говорил. Илья весь напрягается, слушает. Женька ничего не слышит, кроме уже привычных звуков леса — треска деревьев и шелеста легкого, все еще теплого, ветерка. Но Илья надеется услышать шум трассы или голоса каких-нибудь грибников.

— Чего остановились?

Лешка стоит между мальчиками. Он держит вялый гриб со шляпкой размером в две ладони.

— Слушаем.

— Чего слушаем?

— Может, где люди рядом есть.

— Зачем их слушать? Их видеть надо. Смотри, какой гриб!

Лешка протягивает Женьке находку.

— Надо отдохнуть.

Женька усаживается прямо на сушняк, ровным слоем покрывший землю. Развязывает свой брезентовый рюкзак. Пьет воду из фляги; в ней уже меньше трети. Протягивает флягу Лешке. Тот не хочет и отдает Илье.

— До темноты недалеко.

Илья делает несколько глотков, взбалтывает воду во фляге и заглядывает в горлышко.

— Меньше часа, думаю. Я никогда в лесу до вечера не оставался. Да и был всего-то раз. Давно. С батей ездили перед тем как его завалило. Сейчас почти шесть.

Женька смотрит на старенький мобильный телефон. На месте значка с антенной мигает крестик. Он выключает телефон: батарею необходимо экономить.

— Интересно, тут дикие звери есть?

Илья больше не прислушивается. Он тоже очевидно устал, плечи опустились. Илья садится на сушняк рядом с Женькой.

— Есть. Ну, скорее всего.

— Какие?

— Бегемоты!

Лешка разломил шляпку гриба пополам, но тот стал крошиться в руках. Остатки шляпки Лешка прячет в карман брючек.

— Нет, Леша, бегемотов тут точно нет. Кабаны. Отец говорил, что в наших лесах, на востоке, много кабанов; рассказывал, что мелким его брали на кабана ходить. И волки, вроде, тоже...

Илья толкает Женьку локтем в ребра.

— Ну, какие-то звери наверняка есть. Но всяких опасных нет.

— Опасных нет, точно.

Женька поднимется с сушняка, влезает в лямки брезентового рюкзака.

— Идем. Пока светло, будем искать трассу или что тут вообще может быть.

— Лесник.

Илья поправляет школьную сумку. Поднимает Лешку за ворот свитера и подталкивает вперед.

— Ага, лесник. Тогда нужно чаще на небо смотреть, вдруг дым от костра или печки. У лесника ведь отопления нет. Леша, будешь все время вверх глядеть. Ищи дым.

Женька понимает, что Лешки надолго не хватит. А тащить мальчика ни у него, ни у Ильи сил не хватит. И пока Лешка занят игрой, он сможет шагать вперед.

Проездные билеты оказались обыкновенным магазинным чеком.

Женька никогда не покупал билеты на поезд или автобус. Никогда даже не держал их в руках. Билеты были дорогими, Женька потратил на них почти все деньги. А в какой город билеты, кассиру подсказала кряжистая бабушка с объемной клетчатой сумкой. Она ехала туда же.

Женька берет у бабушки сумку и тащит ее к Илье и Лешке. Бабушка идет за ним, садится на скамейку. Она поправляет крупные очки, долго смотрит на ребят, будто изучает. Мальчики притихли; Женька мнет в руке обмотанные красной резиновой изоляцией ручки сумки.

— К родным едете? Держите вот.

Бабушка достает из кармана кофты горсть карамелек в пестрых обертках.

— Да.

Неуверенно врет Женька.

— К близким?

Бабушка улыбается, видя, как все конфеты с ее большой морщинистой ладони забирает самый маленький.

— Да, к близким.

Женька растерялся, и ему кажется, что бабушка сейчас позовет тех военных, которые стоят на другом краю автобусной платформы.

— Бежите, значит. Да не бойся, не скажу никому. Вижу, как ты на вон тех в форме зыркаешь.

Бабушка достает еще карамельки из бездонного кармана своей кофты.

— Ешьте. Я всегда их много беру. В автобус сажусь, и голова, как на карусели становится. Только вот карамельки и спасают, пока еду.

Женька осторожно берет несколько конфет. Илья забирает одну у Лешки.

— Знаете, я бы тоже побежала. Но чего уж там — возраст не тот. И некуда. Разве что к сестре езжу. Лежит она совсем. Муж ейный умер, ходить за ней некому. Вот и мотаюсь раз в неделю. Раньше ведь как было: сел да поехал. А сейчас тут пост, там с автоматами стоят, собаки сутулые, глазеют.

Женька садится рядом с бабушкой. От нее пахнет кислым, на руках россыпь из старческих веснушек.

— Больно за вас. Я-то думала, что люди свое отбегали. Думала, за вас таких я сама отбегала. Сестра, к которой еду, меня совсем малюсенькую — ну вот младше его — тащила через поля, захваченные села. Вынесла к нашим. Как нас не поймали, не убили нацисты эти, до сих пор в толк не возьму. Может, для того, чтобы я вас здесь вот встретила да вывезла. Чего приуныли? Грызите карамельки, пока зубы крепкие.

Автобус пах дизелем и оглушительно тарахтел железом.

Женька занял крайнее заднее сиденье у окна. Рядом с ним толстый мужик в растянутой футболке. Лешка и Илья сидят впереди салона, за ними бабушка. Автобус то ползет по выбоинам, то набирает скорость на хороших участках дороги. Женька смотрит в окно: на деревья, еще неубранные поля, проваливающиеся в прошлое столбы электроопор и бесконечные черные усы высоковольтных проводов. Женька боится уснуть, но временами оказывается в тягучей дреме. Там, в этой дреме, тарахтит дизелем и железом похожий на железную гору танк.

Тогда Женька увидел свой первый в жизни танк. Машина зашла с начала улицы и остановилась у задней стенки соседского птичника. Из танка вылезли трое военных и уселись на башне, громко разговаривая. Каждый день к танкистам приезжала легковая машина — в ней привозили еду. Еще еду приносили соседи по улице, и с других улиц тоже. Военные сидели на башне, ели и разрешали всем потрогать броню.

Первый выстрел из танка прозвучал прямо перед рассветом. Мама заскочила в комнату Женьки и утянула его в погреб. Танк продолжал стрелять, разрывая предрассветную тишину в клочья. Женька заполз за мамину спину и смотрел на банку с соленьями, которая упала с полки погреба на бетонный пол, но не разбилась.

Танк уехал в то же утро. И появился вновь несколько дней спустя у старого заброшенного завода. На башне точно так же сидели трое военных, которым привозили еду; местные еду приносить перестали. Военные ели и громко разговаривали. Танка и военных не стало тем же вечером, после первых прилетов по поселку. Грозная машина превратилась в бесформенную груду оплывшего железа.

Тот обстрел застал Женьку на полдороге от дома. Резкий свист и жаркая взрывная волна. Женька бежит в сторону котельной, за которой стоит старая кирпичная труба — в ее основании неработающая печь, закрытая металлической дверью; они с Ильей часто прятались в этой печи, тайком куря сигареты. Женька притягивает дверь за собой, но закрыть плотно у него не хватает сил. Он ложится лицом вниз на чуть влажный кирпич, закрывает голову руками. Мальчик пытался вспомнить, что делают при бомбежке герои фильмов. Однако мысли все время то упирались в лоб, то распадались на части, и ни одну невозможно было додумать до конца. За железной дверью надсадно, с тяжелым протяжным гулом, рассекали воздух снаряды. Кирпич и земля рассержено гудели под Женькиным телом. А Женька все сильнее вжимался в кирпич пола, инстинктивно ища укрытия.

Автобус бросает на рытвине, и Женька открывает глаза.

Толстый мужик немного завалился, и теперь занимает половину сиденья Женьки; он спит, смешно шевеля мокрыми губами. Мальчик выглядывает из-за спинки сиденья — Илья, Лешка и бабушка на своих местах.

Автобус притормаживает на повороте: Женька видит обветшалый дорожный указатель. До города, в который они едут, осталось почти сорок километров.

На промежуточной автостанции люди высыпают из машины. Илья машет Женьке и жестами показывает, что им нужно в туалет, зовет его с ними. Женька отрицательно качает головой. Ему страшно за вещи, и он боится, что автобус уйдет без них. Мальчик смотрит, как Илья с Лешкой помогают бабушке спуститься по ступенькам и бегут в сторону приземистого здания вокзала.

Киоски с кофе и алкоголем, холодильники с газировкой, матерчатые зонтики над пластиковыми столиками бистро, разбитые урны, всколоченные псы. Женька наблюдает в окно автобуса незнакомый ему городок. Вот только люди такие же, как и у них в поселке — серые, испуганные, уставшие, униженные грузом нищеты и войны. Женька вдруг понимает, что он никогда не выезжал за пределы своего родного города. Но пугающе ясно, до сухости во рту, осознает: люди, оставшиеся здесь, на войне, одинаковые во всех городах. И только за невидимой границей этой непонятной войны, в телевизоре другой стороны, люди живут по-другому. В мире.

И Женька винит себя в трусости, когда малодушно подумал о возвращении обратно, домой. Домой возврата нет.

— Задумался, да?

Высокий мужчина в военной форме, в руках потертый автомат.

— Нет.

Женька прижимает к себе брезентовый рюкзак. Перед глазами дымка, ноги словно замерзли. Так Женька себя чувствовал, когда отчим принимал его работу по дому.

— А в окно чего видно?

Военный держит заскорузлый от грязи и никотина указательный палец возле спускового крючка.

— Всякое.

Женька отвечает глухо; он словно позабыл все слова.

— И то верно, всякого из окна навидаться можно. Ты сам, что ли?

Военный оправляет клочковатую бороду, оглядывается по салону автобуса.

— Нет.

— А с кем?

— Со своими.

— Тогда ага. А свои где?

— В туалет пошли.

— А ты что — тут прямо?

Военный обнажает редкие, но удивительно белые зубы.

— Не хочу.

— Тебе от мальца что надо-то?

Бабушка стоит за спиной военного. В автобус входят другие пассажиры.

— Твой, мать?

— Так чей же еще?

— Неразговорчивый.

— Думает много.

— Это я заметил.

Военный направляется к выходу, ему навстречу забегают Илья с Лешкой. Военный не обращает на них внимания; гулко стуча ботинками по ступеням, выходит из автобуса. Женька видит в окно, как военный идет к другому автобусу; дуло потертого автомата смотрит людям в животы.

Деревьев больше не видно.

Женька держит телефон перед собой, но от зеленоватого пятна экрана толку нет. Он смотрит на телефон: на месте значка антенны привычно мигает крестик. Женька выключает телефон, вытягивает вперед руки и ступает медленно, нащупывая каждый шаг. Мальчик поднимает голову в небо: оно иссиня-черное — ни звезд, ни луны.

— Надо костер разжечь. Ночью холодно будет.

Илья идет последним, в середине — Лешка; он держит Женьку за длинный клапан рюкзака.

— Так попробуй в темнотище этой дров найди!

Женька останавливается и чувствует, как на рюкзак налетает Лешка.

— Запалим листья для начала, каких-нибудь дров рядом найдем. Это же лес.

Илья шуршит курткой геолога, затем коробком со спичками. Яркий желтый огонек выхватывает лицо Ильи из темноты, и как будто становится еще темнее.

— Стой на месте.

Женька отдает Лешке брезентовый рюкзак. В свете гаснущей спички мальчик выглядит нереальным, прозрачным. Илья зажигает еще одну, на пару секунд становится светлее. Мальчики шарят руками по земле, собирают листья и мелкие ветки. Кучка из сушняка горит слабо — от нее больше едкого дыма, чем огня; нужны дрова. Женька заходит чуть глубже и приносит четыре крупные ветки. Теперь очередь Ильи — его спину в куртке геолога, словно в сказке, проглатывает темнота. В этой темноте Женька слышит неаккуратные шаги Ильи по сушняку, а затем шорох, будто что-то волокут. В подрагивающий свет маленького костра Илья вытаскивает сухую корягу.

— Вы тут вокруг костра сидите, как гномы в фильме.

Илья улыбается, бросает корягу на землю и принимается отламывать от нее кору.

— В каком фильме?

— Ну, том, где гномы пошли к горе с драконом за золото воевать. За ними еще уродливые мужики на здоровых таких волках гонялись.

Илья высыпает горсть коры в слабый огонек.

— А, этот. Я проспал его тогда.

Женька подкладывает брезентовый рюкзак под спину, откидывается на него.

— Есть хочется. Доставай.

Илья расшнуровывает школьную сумку. Вынимает свитер, расправляет его на земле. На свитер кладет каждому по яблоку, несколько орехов, разламывает хлеб пополам, одну из половинок делит на три части.

Оставшийся хлеб убирает в рюкзачок и немного колеблется, прежде чем его завязать.

— Тут еще шоколадка.

— Тащи.

— Давай на завтра оставим. Кто его знает, сколько еще идти.

— Хорошо.

Женька берет яблоко и свою часть хлеба; если кушать их вместе, то вкус похож на яблочное пюре.

От подбрасываемой коры и веток костер разгорелся ярче. Становится теплее, и мальчикам приходится отодвинуться чуть назад. Женька украдкой наблюдает за Ильей и Лешкой: оба молча едят. Илья быстро, глотая большие куски. Лешка отломил от своей порции хлеба один кусок и жует его с яблоком, второй, тайком, спрятал в карман брючек.

— Интересно, гномам было страшно ночью в лесу?

Илья все съел, и теперь облизывал с пальцев сок яблока и хлебные крошки.

— Не знаю. А мне немного страшно.

Женька почти доел, но в руках еще огрызок и хлебная корка.

— Там лес волшебный, там я бы боялся. Тут лес обычный.

— Не ври, что не страшно.

— Вот и не вру. Но и не дома сидеть, это да.

— Дома тоже страшно было. Когда все летало.

— Мне не сильно. Я в подвал уходил. А когда с тобой в нем вместе сидели, так и вообще — хорошо.

— Честно, больше за маму всегда боялся. Все думал, что привалит нас.

— А я все гадал, чего к нам не прилетает. Особенно когда защитники эти по трассе катались и стреляли во все стороны. И каждый раз хотел, чтобы попали в ту часть дома, где мать с отцом бухие сидят.

Илья добавляет веток в костер и шире расстегивает куртку геолога.

— А я ничего не боюсь!

Лешка вытирает рот рукавом свитера.

За пределами круга от костра бесконечная темнота, похожая на пустоту. Только на стволах ближайших деревьев видны подвижные всполохи языков пламени. Женька оглядывается по сторонам, прислушивается. В пугающей пустоте едва различимо блестят красные огоньки. Глаза? Или это просто искры от костра? Женька не хочет давать волю своему воображению. Мальчик встает, подходит к дереву, проверяет на прочность ветки.

— Может, на дереве переночуем?

Женька подтягивается, забрасывает ногу на ветку.

— Зачем?

Илья сидит, опершись локтем на школьный рюкзачок.

— Чтобы не так страшно. Давай сюда мой рюкзак.

Женька держится ногами за ствол и протягивает вниз руки.

— Тогда первым Лешку забирай.

Илья помогает мальчику взобраться по стволу. Женька хватает Лешку за руки, вытягивает его на соседнюю ветку. На другой ветке укрепляет рюкзаки. Илья залезает сам, грубо ударив по протянутой Женькой руке.
Костер погас; яркие угольки время от времени стреляют, оставляя в воздухе россыпь искр. Женька вглядывается вниз, в небольшой круг света, идущего от угольков. Там, за убывающим кругом света, собраны все страхи этого мира. Женька почему-то в этом уверен.

Они вышли из автобуса на въезде в городок.

Перед выходом бабушка подержала Женьку и Илью за руки. Лешку она тронула морщинистой ладонью в старческих веснушках за щеку, затем достала из своего бездонного кармана кофты горсть карамелек и отдала их мальчику.

— Она сказала, что тут рядом свалка. От нее к лесу и протоптано. А там, вроде, недалеко. Сказала, может, к вечеру на ту сторону и выйдем.

Женька плотнее затягивает лямки брезентового рюкзака. Илья пропускает машину, берет Лешку за руку и переходит на другую сторону трассы.

Окраина свалки огорожена бетонным забором. Но в заборе попадаются крупные рваные дырки, куда легко пролезть взрослому человеку. Женька несколько раз заглядывает в них: мусор холмами расстилается во все стороны, в утреннем осеннем солнце блестят осколки битого стекла. Женьке кажется, что он видит согнувшихся пополам людей, которые роются в мусоре; быть может, это собаки. Знать наверняка Женька не хочет. Илья идет быстро, пиная перед собой картонную коробку из-под сока. Лешка шагает позади, съедая конфету за конфетой; цветные обертки мальчик прячет в карман брючек.

Тропинка к лесу проложена через высокий камыш. Над тоненьким ручейком мостиком перекинуто бревно. Женька останавливается на бревне, разглядывает ручеек. В быстрой прозрачной воде мальчик видит рака. Рак задерживается у небольшого камушка и заползает под камыш. Женька вспоминает, как отец принес домой раков в ведре, а он, совсем еще маленький, боялся их оттуда доставать. Раки грозно шевелили клешнями и шуршали панцирями, а отец злился, что Женька боится. А потом Женька смотрел, как зеленые живые раки превращаются в кастрюле с укропом в красных и неподвижных.

— Бабушка сказала — через лес все время прямо. До трассы на другой стороне близко, это второй въезд в город. Главное, в лесу никуда не поворачивать.

Женька смотрит назад: камыш, бетонный забор свалки и редкие крыши домиков, приютившихся на самом краю городка. Илья подталкивает Лешку в спину и сам заходит в лес. Черный полиэтиленовый мусорный пакет на ветке приземистого дерева надулся парусом; Женька сбивает его рукой и догоняет Илью и Лешку.

Первого убитого привезли в черном полиэтиленовом мешке. Женька видел, как из автобуса с металлическими листами на месте боковых окон двое мужиков в лохмотьях доставали тело в черном мешке и несли на задний двор больницы. До этого туда привозили только раненых.

После он подслушал, что в мешке был старший сын сменщицы матери на проходной. Женька прятался за дверью в комнату, где мама пересказывала отчиму слова сменщицы — та говорила, что на опознании ей показали мешок и документы, потому что опознавать было нечего, минометный расчет ее сына накрыли с той стороны. Женька слышал уговоры матери, чтобы отчим никуда не уходил.

— Суки! Это моя земля. Отцы ее защищали. Моя очередь настала.

Отчим ходил из угла в угол по комнате и бил кулаками в стены.

— Ты разве не понимаешь, что это не война. Не твоя война, уж точно.

Мать стояла возле двери, будто закрывала от отчима выход.

— Мы кормили всю страну. На моем горбу, моим углем они себе карманы набивали. Я свое здоровье оставил там, на горизонте. Теперь, когда свое потребовали, они меня танками!

— Что свое? Ты дальше премии на литр и думать не пытался.

— Мало этого уже. Ушло время, чтоб они деньгами откупились. Теперь или они, или я.

— Какие «они», а? На что уж пошло, так ты и воевать не умеешь.

— Зря служил что ли? Разберусь с автоматом, будь спокойна.

— Вот как быть спокойной!? Ты чужим умом живешь, а стрелять в тебя будут.

— Кто-то думает, кто-то в окопы лезет. Так ведь всегда было. Или, скажешь, нет?

— Скажу, что тебя несет совсем. Ты не один, чтобы решать такое. У тебя семья.

— За себя я сам решаю. Все.

— Не нужно, я боюсь. Тебя убьют. Смотреть на следующий мешок меня позовут.

Женька слышит тупой удар, приглушенный стон матери. Отчим широкими шагами выходит из комнаты; Женька успевает спрятаться в чулане под лестницей. Отчим шумно обувается в коридоре, звонко щелкает замок входной двери. Отчима Женька больше не видел.

Туман был повсюду.

Женька спрыгивает с дерева, помогает слезть Лешке, ловит оба рюкзака. Илья спускается сам, почти бесшумно. Утренний лесной туман похож на мокрую простыню. Женька с трудом различает ближайшие деревья.

— И теперь куда?

Илья плотнее застегивает куртку геолога.

— Все туда же — прямо.

Женька от озноба пожимает плечами.

— Где тут прямо, не очень-то и понятно.

— Как слезли, так и пойдем. Доставай шоколадку.

Женьке туман не нравится: он плотный, отчего брюки отсырели и неприятно холодят кожу. И все время приходится нащупывать дорогу, иначе запросто можно со всего маху наткнуться на корни или низко торчащие ветки деревьев. Женька видит, что Лешка идет с неохотой, и Илье раз за разом приходиться подталкивать его в спину. Из-за трудной и бессонной ночи на дереве Женька сам без желания передвигает ноги.
Женька включил телефон и периодически смотрит на значок антенны — крестик продолжает настойчиво мигать. Тягучие минуты на экране телефона, одна за другой, проваливаются, а Женька пытается как можно на дольше оттянуть привал. Как только они остановятся, их желудки потребуют пищи; от съеденной шоколадки уже не осталось и следа. Голод с каждым шагом будет напоминать о себе все сильнее.

— Холодно.

Лешка втянул шею глубоко в свитер и остановился между мальчиками.

— Мне тоже. Это из-за тумана. Вещи промокли, вот и холодно.

Женька вытирает нос рукавом курточки.

— Еще свитер есть.

Илья достает из школьной сумки шерстяной ком, протягивает Лешке. Мальчик натягивает свитер: маленькая стриженая голова смешно торчит из растянутого ворота.

— Можно я побегу?

Лешка смотрит вверх, на лица мальчиков.

— Куда?

— За деревья. Вдруг там дом есть или дорога. А потом обратно прибегу, вам скажу.

— Ну, беги. Но так, чтобы мы тебя нашли, в случае чего. А лучше каждые двадцать шагов кричи «все в порядке». До двадцати же считать умеешь?

Лешка кивает головой, подтягивает рукава свитера и мелкими быстрыми шажками бежит и скрывается за кустами.

— Думаешь, мы потерялись?

Илья завязывает бечевку на школьной сумке тугим узлом.

— Если через несколько часов не выйдем на дорогу — да.

Женька снова вытирает нос рукавом. Он думает, что начинает заболевать.

— И что делать тогда?

— Даже не знаю. Но мы еще не потерялись, верно?

За деревьями раздается тонкий детский голосок: «все в порядке». И добавляет: «тут тоже деревья». Женька пристраивает брезентовый рюкзак поудобнее на спине, машет рукой Илье — «пошли».

Туман стал плотнее. Женьке даже кажется, что сгустившаяся влажная дымка заглушает тонкий детский голосок, периодически раздающийся впереди. В таком тумане они легко могут не заметить проселочную дорогу или тропинку, ведущую к людям. А асфальтового шоссе тут наверняка рядом нет, уверен Женька. Он снова достает телефонную трубку в надежде увидеть сигнал; крестик на антенне предательски мигает.

— Что-то он давно не пищит.

Илья трогает за локоть Женьку.

— Кто?

— Лешка.

— Забыл, что ли. Или, может, мы не расслышали из-за собственных шагов. Мальчики останавливаются. Впереди, там, где должен быть Лешка, только тишина.

— Леша! Лешка!

— Не отвечает, вроде.

— Погоди.

Илья обходит Женьку.

— Лешка!!

— Тут! Идите сюда, у меня нога.

В тонком детском голоске слышится испуг.

Женька находит Лешку первым. Мальчик сидит у большого пня, держит руками лодыжку правой ноги. В глазах стоят слезы, но щеки сухие.

— Ты чего уселся.

— Вот и не уселся. Упал.

Лешка обиженно смотрит на Женьку.

— В таком случае, зачем упал.

— Бежал, искал людей. А потом — р-раз — и как споткнулся. Ногой. Теперь стоять больно.

— Дай гляну.

Илья закатывает штанину, приспускает носок. Лешкина лодыжка опухла и выглядит так, будто под кожу зашили яблоко размером с кулак ребенка.

— Не особо разбираюсь, но выглядит плохо. Я когда кисть сломал, очень похоже было. Холодное нужно.

— Где же его взять, холодное-то? Тут холодильника нет.

Губы Лешки начинают дрожать, слезинки скатываются из глаз.

— Не реви. Придумаем что-нибудь.

Женька набирает охапку листьев, прикладывает к лодыжке.

— Вот, холодное. Держи, но не жми. Лучше?

Лешка неуверенно кивает головой.

— Перемотать тоже нужно. Чтобы не двигалось. Так всегда при переломах делают.

Илья снимает бечевку со школьной сумки. Из кармана куртки геолога вынимает пару шерстяных носков грубой вязки, прикладывает их с обеих сторон к лодыжке, обматывает бечевкой.

— Ну что? Мои носки. Забрал. Единственное, что бабка подарила, когда приезжала к нам. Не туго?

— Так я и ничего. Но вот ему идти нельзя.

Женька достает флягу с водой, протягивает Лешке; мальчик делает большой глоток — и емкость опустела.

— Забыл совсем. Фляга же холодная.

— Разматывать не буду. Нельзя трогать.

Илья забирает флягу у Лешки, отдает Женьке.

— Будем нести по очереди.

— Далеко не уйдем так. Да и устанем быстро.

Женька костяшками кулака трет виски. Он сам не знает почему, но так ему проще думать.

— Носилки сделаем.

— Из чего сделаем?

— Из него.

Женька опорожняет содержимое рюкзака: зарядное устройство к телефону, комплект чистого нижнего белья, джинсы, кепка, блокнот с заткнутым за страницы карандашом. Разглаживает брезентовую ткань, лямки вынимает из фиксаторов.

— Залезай.

Лешка заползает на рюкзак.

— Отлично. Только ноги подтяни, чтобы за землю не цеплялись.

Первое время идти было легко. Мальчик оказался практически невесомым, и тянуть его по сушняку не составляло труда. Лешка вцепился ручонками в рюкзак и беззвучно терпел все неровности — скрытые под слоем сушняка бугры, корни. И только на первом привале он попросился идти сам, сказал — уже не болит. Илья не разрешил.

Женька смотрит на свою правую ладонь, обмотанную брезентовой лямкой: под большим пальцем зудящая красная полоса. Он вспоминает, как однажды стер себе все пальцы. Брат матери взял его на рыбалку. К мутной речке они ехали на мотоцикле, и Женька дорогой держался за кожаный ремень сиденья, который от тряски в волдыри растер ему пальцы на обеих руках. Весь вечер и ночь Женька смотрел на дядьку, по очереди забрасывающего удочки, а сам ни к одной так и прикоснулся. Домой ехал с замотанными тряпками руками и горькой обидой на всех: дядьку, мотоцикл, рыбалку и даже удочки. Следующим утром Женька стащил дядькины снасти и отправился на ручей за шлакоблочным заводом. Не обращая внимания на боль, Женька забрасывал в воду удочку до тех пор, пока не вытащил несколько мелких рыбешек. Вот и сейчас, думает он, пусть болит, пусть кровоточит — вытащу как ту рыбу.

Женька проверяет телефон. Крестик антенны исчез, на его месте одинокое — самое первое — деление приема.

— Ловит!

— Что ловит?

— Сигнал.

Женька открывает список контактов. Всего один номер — тетка Лора. Вызов быстро обрывается — в динамике ничего не обещающая статика радиопомех.

— Тихо. Но если появился сигнал, выходит, мы рядом совсем.

Женька разматывает с ладони брезентовую лямку.

— Тогда пошли быстрее. Бери свою сторону.

Илья пытается в одиночку потянуть Лешку.

— Давай я сам. Ты посидишь с ним, а я сбегаю, найду дорогу и за вами вернусь. Так быстрее будет, ты подумай. А если тянуть — сколько провозимся еще?

Женька смотрит на Илью, на сидящего на рюкзаке Лешку.

— Ну, хорошо. Но вдруг быстро не получится — возвращайся, договорились?

Илья шумно опускается возле Лешки.

Женька на ходу застегивает курточку, оборачивается через плечо и видит, как Илья треплет за волосы Лешку, а затем обнимает мальчика за плечи.

Лес кончилися внезапно.

Женька в тумане натыкается на металлическое ограждение шоссе. С трудом перелазит: стертая ладонь не позволяет перенести на нее вес тела. После мягкой лесной подушки из сушняка идти по асфальту непривычно, ушло сопротивление. Мальчик представляет, что если сейчас он посильнее оттолкнется ногами, то прыгнет выше деревьев.

И вдруг Женьке становится страшно. Так страшно, что под кожей волнами разбегается дрожь. Легкие вот-вот и перестанут набирать влажный утренний воздух. И страшно не потому, что он один на затерянном в лесу шоссе. Не потому, что он далеко, пусть от ставшего уродливым, но такого знакомого дома. Этот страх пришел с осознанием выбора. Там, в лесу, страх был иным. Возможно, и не иным, а неосознанным. Тот страх был желанием выбраться, остаться в живых. Тут, на лесном шоссе, Женьке необходимо сделать выбор: куда идти. Выбор, который он никогда в своей жизни не делал. И не выбирал жизнь для других — двух уставших и испуганных мальчиков, оставшихся сидеть на небольшой полянке в осеннем лесу.

Женька останавливается, пытается унять дрожь. Глубоко, до покалывания в груди, вдыхает. Смотрит на шоссе: оба его конца теряются в тумане на расстоянии не более пяти шагов. Мальчик задерживает дыхание, слушает. Высоко в кронах деревьев раздается шепот ветра, изредка в лесу скрипнет ветка, раздастся сухой щелчок. Женька оборачивается, прослушивается. Все тот же ветер, скрип и щелчки. Но с последним щелчком мальчику слышится звук, похожий на работу двигателя: низкий рокот дизеля.

И Женька больше не боится выбирать.

Бежать легко. Сейчас он найдет людей, все расскажет, и все вместе пойдут в лес, заберут Илью и Лешку. Затем их накормят и уложат спать. А когда Женька проснется, это будет другая сторона — без обстрелов, привкуса пороха и странных флагов. Это будет место, которое показывали в телевизоре — с цветными огнями на большой широкой главной улице.

— Прибежал уже!

Резкий — гортанный — окрик.

Женька останавливается, сердце готово ударить в последний раз. Из поредевшего леса выходит высокий тощий мужик в военной форме. Ствол автомата направлен мальчику в грудь.

— Марафонец, что ли?

Тощий мужик ухмыляется тем, что у него осталось от лица — обрубком кожи, изнутри которого смотрят два светлых глаза.

— Нет. Бегу просто.

— От кого?

— Ни от кого.

— Пацан, ты от мамки сбежал, а?

— Нет.

— Тогда чего тут делаешь? Здесь нельзя находиться, военная зона.

— Я просто.

Женька лихорадочно ищет слова.

— Просто что?

— Грибы. Грибы собирал. Заблудился.

— Понятно. Грибник херов. Сам?

Женька молчит. Смотрит на шевроны со странным флагом. Смотрит на обрубок лица. Сказать неправду? Но оставить Илью и Лешку одних, без помощи, не может. Он обещал их вытянуть. Как рыбу — не смотря ни на что.

— Нет. Друзья в лесу. Один ногу сломал. Я за помощью пошел.

— Ясно.

Тощий снимает рацию. Треск радиопомех, грубый позывной.

Блок-пост перекрывает развилку дорог.

Бетонные плиты, мешки с песком, сваренные крестом рельсы, низкая бытовка с бойницей на месте окна. Десяток грязных уставших военных, расположившихся за плитами блок-поста у массивных пулеметов.
Женька сидит на туго набитом мешке. Рядом устроился Илья; он молча ковыряет палкой обожженную от выстрелов землю. Лешку усадили на дачный стульчик; мальчик грызет пряник, которым его угостил один из военных. Женька и Илья от сладостей отказались.

— Грибов так и не собрали, да?

Тощий улыбается обрубком лица.

— Выбросили. Когда он ногу подвернул, пришлось их из рюкзака высыпать и его на нем тащили.

— А это молодцы. Не бросили. Мы же своих не бросаем, точно? Подрастете — и к нам пойдете, в ополчение!

Женька не отвечает, прячет глаза.

— Но сейчас в вас в город отвезут, разберутся, что вы за грибники такие.

Тощий закуривает и уходит.

— Че, пацаны, сидите? Давайте бегом в кунг. Едем уже.

Приземистый крепкий мужик в гражданской куртке машет рукой в сторону грузового военного автомобиля. Берет Лешку на руки, Женька и Илья идут сзади.

В кузове грузовика еще трое военных. На коленях щербатые автоматы. Они усаживают мальчиков на обитую дерматином скамью. Отворачиваются и закуривают.

Женька смотрит в небольшое замызганное окно кузова. В расступившемся тумане видны верхушки деревьев. Над ними, когда автомобиль подпрыгивает на неровностях дороги, иногда можно заметить флаг другой стороны. Той, до которой они не дошли совсем чуть-чуть.

И теперь этот разбитый, трясущийся военный автомобиль увозит Женьку обратно, в туман. И Женька уверен, что улыбчивая полная тетка, с которой он говорил после смерти матери, отправит его в интернат для подростков. Так надолго, что Женька даже боится думать об этом. Лешку определят в детский дом, где дадут странную фамилию и заставят любить ставший чужим дом. А Илью, конечно, отвезут к родителям. Его Женька больше не увидит. Впрочем, он ничего уже не увидит, кроме решеток зданий интерната. Годы взаперти. Годы болезни.

Женька опускает голову на руки; мальчик не хочет, чтобы видели, как он плачет

Михаил Дзюба

Author

Михаил Дзюба

Николай Явир

Illustrator

Николай Явир

голосов

Вы должны быть зарегистрированы, чтобы комментировать статьи и отправлять сообщения непосредственно редакции. Пожалуйста, войдите или создайте бесплатную учетную запись пользователя.