Yep It`s Not Nope

Барри Майлз. Бит Отель. Глава шестая

Letters / Letters 30 Июнь 2016
 (фото: )

Порты входа

Теперь я полагаю, что ты, Брайон, двигаешься со мной в одном
направлении. Будь только лаборантом, говорю я, наука, только
наука! Все мы только ученые, мы исследуем факты, и нас нельзя
винить, даже если мы обнаружим что-то отвратительное.
Уильям Берроуз. Порты входа

Когда Билл Берроуз впервые приехал в отель, он поселился в одной из «подвальных» комнат номер 15. Это были крошечные комнатки, выходящие на лестничную площадку, в каждой маленькое окошко на лестницу, его можно было открыть, но на нем стояла решетка. Кто-то закрашивал окна краской. Кто-то вешал занавески, остальным было все равно, смотрят ли к ним соседи, поднимаясь по лестнице в свои комнаты. Свет в «подвальные» комнаты проникал только с лестницы, а окна на самой лестнице в последний раз чистились незадолго до смерти месье Рашу. Билл: «Я поселился на втором этаже. Окна моей комнаты номер 15 выходили на лестничный пролет и не давали света совсем. Тогда здесь жил Т, Тони, кровосмеситель. Между мной и улицей была комната, в которой как раз и жил этот сицилиец Тони, он проживал вместе с женой и дочкой, иногда они собирались все вместе и начинали кричать друг на друга, и это продолжалось часами. Он всегда кричал на женщину, а она кричала в ответ. Этот тощий паренек выглядел как типичный гангстер: ввалившиеся щеки, высокие скулы. С ними вместе в комнате жила дочка, и, может быть, она обвиняла его в том, что он трахал дочку, я точно не знаю.

Была там и еще одна, которую они звали старушенция, ха-ха, старушенция, это была пожилая женщина; в общем, это не был отель, в котором живут нормальные люди. Здесь жили в основном писатели и художники». Еще на втором этаже жил трубач, который по ночам играл в «Мулен Руж», а целый день упражнялся в комнате; гитарист-американец, проживавший со своей любовницей-гречанкой; фотограф; художник, любивший играть на трубе, и сама хозяйка, как Билл иногда называл мадам Рашу.

В то время, когда Билл жил в Бит Отеле — с 1958 по 1963 г., он по-прежнему получал деньги от родителей, которые управляли магазинчиком подарков и принадлежностей садовода под названием «Сады Кобблстоуна» во Флориде. Они имели вполне хорошие деньги и жили комфортной жизнью среднего класса, они могли посылать ему и большие суммы, если бы не воспитывали его сына Уильяма III. Но как бы там ни было, Биллу так было очень удобно, он вполне сносно жил на эти деньги, может быть, слегка ограничивая себя только ближе к концу месяца. Когда Аллен жил в отеле, он, как правило, и готовил, и они ели в его комнате, но когда Аллен вернулся в США, Билл снова стал каждый день обедать в ресторане и лишь изредка готовил в комнате.

«Тогда в Париже, — вспоминал Билл, — были замечательные маленькие спиртовые горелки, от них совершенно не воняло, как от керосинок, ты просто покупал технический спирт, дававший очаровательное синее пламя, на котором можно было готовить, кипятить чай или варить кофе. Они были очень дешевыми, стоили порядка 12 долларов. Да, все было дешевым. Я часто ходил в ресторан „Сен-Андрэ―—„покровителя искусств―. Там было очень уютно и дешево, так что не нужно было готовить дома, чтобы сэкономить деньги. Всего 1000 франков — порядка двух-трех долларов, и ты мог замечательно пообедать. Люди сидели за длинными столами, на которых лежали бумажные скатерти, меню было очень простым, но готовили хорошо, еще давали полграфина неплохого столового вина, и все это примерно за три доллара. А еще с другой стороны площади Сен-Мишель находился балканский ресторанчик. Там готовили кускус, разнообразную ближневосточную еду и итальянскую лазанью, очень хорошее местечко, и цены приблизительно такие же. На улице Дракона было еще одно заведение с фиксированными ценами, там каждый день готовили только одно блюдо. У нас на выбор было несколько ресторанов, где можно было поесть за два-три доллара. Тогда у меня было достаточно денег — две сотни в месяц! Все было дешевым».

* * *

Когда Аллен уехал, Билл много времени проводил с Грегори, хотя он и не всегда был в городе — ему нравилось путешествовать, и он ездил по Европе, как только его куда-то звали. Тридцать первого июля Грегори улетел в Стокгольм, он хотел увидеть, как в полночь над Лапландией встает солнце. Это была самая обычная для него поездка, со своим приятелем по экспедиции он познакомился только за день до того, как они отправились. Прямо перед отъездом Грегори в отеле поселился Гаэл Тенбул, поэт, с которым Аллен познакомился, когда был в Англии, он записал в своем дневнике: «Вошел Грегори, низенький, на итальянском личике обезьяноподобная улыбка. Беспечный, а иногда, если на него надавить, — агрессивный; энергичный, кудрявые темные волосы и сверкающие темные глаза. У него было лица фавна, простое, средиземноморское, его можно было представить как часть миниатюры, — не эльф, не Пан, ни одно сравнение не подходит… Он находился в каком-то возбуждении от предстоящей поездки в Швецию, извинялся передо мной за то, что уезжает, когда я только приехал, мне же было совершенно очевидно, что поездка была ему необходима как воздух, он улыбался только что возникшей дружбе, словно уличный пострел, а потом снова становился серьезным, собираясь написать на Северном полюсе поэму, от которой растают льды». Тенбул написал, что Грегори говорил о том, что ему не понравились «Подземники» Керуака, которые показались ему неискренними и неправильными, и что он очень гордился похвалой Анри Мишо. Грегори попытался сделать так, чтобы его комнату сдали Тенбулу, но, когда они попросили об этом мадам Рашу, она твердо отказала.

После того как уехал Аллен, пристрастие Билла к болеутоляющим стало расти, хотя для того, чтобы выделить из них опий, надо было затратить массу времени и сил. Билл утверждал, что для того, чтобы купить их, он обошел все аптеки Парижа. К счастью, он придумал гораздо более легкий способ получить кайф — героин. Билл: «Был парень по имени Хадж, у которого был хороший недорогой Г. Многие из тех, кто писал для Мореса, были его клиентами. Они все сидели на героине и постоянно закладывали свои печатные машинки, чтобы получить 20 долларов. К тому времени, как они кончали книгу, они пребывали в еще большей долговой яме, чем до этого».

Поездка Грегори в Швецию продлилась всего одну неделю, потому что у него не было денег, чтобы нанять лошадь и отправиться со своим хозяином и десятью другими смельчаками по дороге в Лапландию. Он попытался поехать на север на поезде, но, отъехав девяносто миль от Стокгольма, вернулся, чтобы продолжить жизненные наблюдения. По возвращении он нашел Билла в плохом состоянии. Он писал Аллену: «Когда я вернулся, Билл собирался ехать в Испанию, а потом в Танжер. Он казался больным и говорил, что твердо решил бросить, я никогда не видел его таким печальным из-за принятого решения, но, как бы там ни было, я его проводил, а Джерри, который жил этажом ниже, должен был встретить его в Танжере, все-таки он не будет совсем одинок. Наверное, мне надо было поехать с ним… Конечно же, ему нужна была помощь, и я должен был поехать с ним, чтобы помочь».

Психоаналитик Билла в августе отправился в отпуск, и Билл надеялся, что поездка в Танжер даст ему силы и он сможет слезть и заодно скроется от толпы туристов, которые приезжают в Париж летом. Он писал Аллену: «Я собираюсь полностью исчезнуть, ну или во всяком случае попытаться сбежать хотя бы от части туристов». Приехав в Танжер, он ужаснулся произошедшим переменам. Полиция устраивала облавы на гомосексуалистов — «Они тащили многих орущих геев прямо с Парада…», — и полиция шантажировала известных наркоторговцев. Он понял, что Марокко больше не отдушина, что он заперт в Париже.

Вокруг отеля по-прежнему ошивалось большое количество народа, многие искали Аллена, завязавшего огромное количество знакомств. Тенбул ходил по многочисленным книжным магазинам и притонам левого берега, он писал в своем дневнике: «Заметил, какой след оставили Аллен и Грегори, я часто слышал их имена».

Не все знали, что Аллен вернулся в Штаты, и, когда не находили его, шли к Берроузу, написавшему Аллену, что собирается «повесить на дверь табличку: „Гинзберг здесь больше не живет ―. Чертов араб разбудил меня в три часа ночи, а в восемь ко мне пришел кто-то „в поисках друзей из Оксфорда―». «Чертовым арабом» был Бораба, алжирец, написавший семь романов, бродивший по Парижу, живший где придется и часто ночевавший просто на улице. Иногда, если погода была особенно скверной, Аллен пускал его переночевать у себя на полу. Жизнь обитателей Бит Отеля была по-прежнему сосредоточена в маленьком квартале на левом берегу, с севера его ограничивала Сена, с запада по улице Сены — магазин с английской литературой, с юга — кафешки и бары на Сен-Жермен, а на востоке — книжный магазин Mistral. В том июле Джордж Уитмен расширил территорию Mistral и открыл новый читальный зал в квартире над магазином, там было три комнаты с книгами. На вечеринке, устроенной в честь расширения пространства, была Сильвия Бич, в ее честь через шесть лет Уитмен изменит название магазина на «Шекспир и С°»; еще это преследовало цель привлечь большее число американских туристов, многие из которых и по сей день верят, что именно в магазине Джорджа на улице Бушери впервые появился изданный Бич «Улисс» Джойса. Теперь, когда Аллен уехал, Грегори, естественно, стал чаще видеться с Биллом.

Конечно же, Грегори перепробовал весь кокаин, который появлялся, когда приходили Стерн или Фиппс, но, как и Аллен, никогда не принимал большую дозу и не употреблял его достаточно регулярно, чтобы стать наркоманом. Билл же, напротив, теперь был законченным наркоманом и постоянно употреблял героин. В таких обстоятельствах неудивительно, что и Грегори скоро стал наркоманом. Когда Грегори спросил у Билла, можно ли и ему взять немного, Билл ответил: «Да, но это яд, Грегори».

В Париже Грегори и Биллу пришла в голову идея открыть магазин, который бы назывался «Интерпол»: «Поэт становится полицейским». Грегори рассказал Аллену, что магазин планировалось наполнить «самой грязной, порочной, вульгарной, хлюпающей, невероятной дрянью»: «Мы хотели быть абсолютно свободны от предрассудков». Они планировали снабжать людей информацией, которая появлялась по героину, особенно информировать их об изменениях в законодательствах: к примеру, о том, что в Испании теперь нужен рецепт на опиат «Диосан», или о том, что некоторые наркотики теперь продаются во Франции под другими названиями. Это должно было быть местом самой передовой прессы, но, что неудивительно, эта идея так никогда и не воплотилась в жизнь. Несомненно, это стало бы сенсацией, в особенности потому, что планировалось освещать выход книг, «написанных джанки, наркоманами, дебилами с глазами, скошенными к переносице, нескладехами с огромными ступнями»: «Мы будем хвалить, кричать и славить всяческую желчность и опускать, критиковать, осуждать все, имеющее отношение к светским приличиям и белым воротничкам».

Грегори провел бурное лето и умудрился рассориться со многими обитателями отеля, в том числе с Гаем Карлоффом, который запретил обращаться к нему или к его подруге. Грегори даже как-то умудрился подраться. Он рассказал подробности Аллену: «Как-то вечером, когда я был пьян, Дейв Макадаме принялся допекать меня тем, что я якобы не понимаю страданий негров, или чем-то подобным. Короче, я ответил ему, что терпеть не могу народы, которые вечно во все вмешиваются, евреев, негров, итальянцев, и тут ко мне подошла какая-то скотина и, полагая, что я и в самом деле ненавижу евреев, язвительно вылила мне на голову кружку пива. Я поднялся и первый раз за долгое время избил кого-то, я снова и снова бил его ногами, а он был большим и не ударил меня, они оттащили меня, а я был рад, потому что теперь все стали меня спрашивать про битников, так что я не ушел». Грегори завладел комнатой номер 41 и наконец-то купил себе небольшую газовую плитку, теперь он мог готовить себе сам и не обедать каждый раз где-то на улице.

В августе Грегори работал над «Бомбой», 23 августа он написал Аллену: «Я, кстати, закончил „Бомбу―, и Paris Review почти точно возьмет ее… Пришлось повозиться с концом, не знал, надо ли сделать так, чтобы закончилось все радостно, светло или горько, я решил все-таки что надо, чтобы было горько…» Грегори отправил поэму в «Айзиз», оксфордский литературный журнал «Поэтический Лондон» и в Evergreen Review, но ни одно из изданий она не заинтересовала. Джордж Уитмен сказал, что Mistral может выпустить ее буклетом, но из этой идеи так ничего и не получилось. Так и вышло, что буклет в форме ядерного гриба, который выпустил Ферлингетти, стал первой публикацией поэмы. Грегори отправил ее Аллену и попросил сделать так, чтобы ее напечатали. «Надо, чтобы ее напечатали в Нью-Йорке… это очень достойная поэма, я над ней потрудился».

Вернувшись в Париж, Билл наведался к Жаку Стерну. Дини, жена Стерна, вышвырнула того вон, и Стерн попросил Билла сходить на улицу Цирк в качестве посредника по бракоразводному процессу или, возможно, добиться мира. Главное же заключалось в том, что Билл должен был пробраться в библиотеку и тайно стащить несколько небольших по размеру книг Мольера, это было первое издание, и стоило оно очень дорого. Биллу было не очень-то приятно выполнять подобную миссию, но Жак сделал для него много хорошего, и он чувствовал, что обязан ему. Он отправился к Дини, которая к этому времени уже очень хорошо его знала, она в первую же секунду раскусила их план и заявила Биллу, не успевшему сказать и двух слов, что он явился только затем, чтобы забрать книги Мольера. Когда Билл вернулся, Жак был взбешен и стал обзывать его самыми последними словами. Билл хладнокровно выслушал все оскорбления и не рассорился с ним, он привык к частым перепадам настроения у Жака, его вспышкам раздражения и обидчивому характеру. Кстати, вскоре после этого Жак позвал Билла с собой в Лондон, где собирался лечиться от героиновой зависимости апоморфином.

В октябре Стерн снял дом номер 2 на Мэнсфилд-стрит, в двух шагах от Гарлей-стрит, и написал Биллу, приглашая его к себе. Зависимость Билла усилилась, и он знал, что ему надо лечиться, хотя, как обычно, полагал, что справится сам. Он утверждал, что изобрел систему, при помощи которой легко преодолевал депрессию, возникавшую после укола, и мог управлять своим настроением.

Для Билла не существовало четкой границы между сном и бодрствованием, вероятнее всего, потому, что из-за употребления тех или иных наркотиков его бодрствование было похоже на сон. Психоанализ в сочетании с героиновой зависимостью привел к тому, что взор Билла почти всегда был обращен внутрь, он почти постоянно находился словно во сне. Он даже начал думать, что жизнь и есть сон и что по-настоящему мощное сновидение ничто не властно прервать. Для него эти два состояния представлялись двумя сообщающимися действительностями, которые могли влиять и влияли друг на друга. Он верил, что однажды вечером ему почудится, что у него в кармане появились деньги, и он наколдует героин с опием. Абсолютно уверенный в этом, на следующий день он проснулся абсолютно больной и без гроша в кармане, но тут пришел Бернард Фречтмен и дал ему большой шарик опия, другой приятель настоял на том, чтобы он одолжил у него 10 000 франков, и тут же возник торговец героином, который, вне всякого сомнения, почуял деньги. Билл писал Аллену: «У меня теперь почти постоянно видения».

Как бы там ни было, теперь его зависимость было просто необходимо лечить. Билл проклинал апоморфиновое лечение, но единственным человеком, который лечил этим методом, был доктор Дент в Лондоне (он уже один раз вылечил Билла еще до 1955 г.). Билл принялся паковать чемоданы.

Стерн велел ему сходить на улицу Цирк и взять 200 долларов у Дини, а потом приехать к нему в Лондон и пройти курс лечения. Тогда у доктора Дента было только два пациента, и Билл писал в Танжер своему старому приятелю Полу Боулзу, что «там не было алкоголиков, роняющих престиж заведения». Билл со Стерном решили остаться в Лондоне, пока оба полностью не поправятся, но Стерна так сильно тянул героин, что очень скоро Билл уже забирал в красной лондонской телефонной будке припрятанный там наркоторговцем для него порошок. Однако когда Билл вернулся, у Стерна случился один из его перепадов настроения. Об этом происшествии вспоминает Уильям: «Он назвал меня жуликом и заявил: „Сукин сын, ты обманул меня! Ты прокрался к Дини и выудил у нее две сотни долларов―. Он продолжал обвинять меня в этом и сказал, чтобы я убирался. И вышел. Я собрал свои шмотки и сел писать ему прощальную записку. Я написал: „Назвав меня жуликом, ты совершил одну из самых больших ошибок с тех пор, как Тайрон Пауэр сыграл Джесси Джеймса.― Я вышел на улицу и увидел заголовок в Evening Standard: Тайрон Пауэр умер в Мадриде. Помню, что через несколько дней увидел его фотографию в журнале, сделанную за несколько часов до смерти: ребята, смерть уже стояла в его глазах».

Удивительно, но Берроуз продолжал писать, несмотря на то, что ему все больше и больше не нравилось то, что он делал. Он писал Аллену: «Пока я не достигну того, что мои произведения будут будить чувство опасности и чувство угрозы, как коррида, я не буду искать других путей».

В сентябре 1958 г., спустя несколько недель после поездки с Жаком Стерном в Лондон, на площади Сен-Мишель Берроуз случайно столкнулся с Брайоном Гайсином. Они знали друг друга еще по Танжеру, но не были друзьями. Первый раз они увиделись на выставке Брайона в отеле «Рембрандт» в Танжере, эту выставку устроил сам Брайон и Хамри, управляющий ресторана Брайона, который назвался «Тысяча и одна ночь». По словам Брайона, Берроуз «ввалился на вернисаж, бешено жестикулируя, ни секунды не стоя на месте, выплевывая слова со скоростью пулеметной очереди. Он приволок на себе с верховьев Амазонки длинные лозы Bannisteria Caapi, вместо рубашки из-под длинной шинели торчала кипа старых постеров, изображавших бой быков. Странный голубой свет часто вспыхивал под полями шляпы».

Вскоре Билл стал завсегдатаем «Тысячи и одной ночи», раз в месяц он приходил туда посмотреть на танцующих мальчиков и глотателей огня, когда получал чек от родителей; однако тогда двое мужчин не сдружились. Брайон: «Мы с Хамри самодовольно решили, что он нам не нравится, потому что в нем было слишком много испанского» — это Гайсин намекал на то, что Билл спал с испанцами, а не с арабами, а в Танжере одно исключало другое. Со своей стороны, Берроуз написал Гинзбергу про то, как иногда вел себя Гайсин, которого он язвительно звал «сумасшедшая сука по имени Брайон Гайсин», в 1954 г. он написал Аллену: «Только что были в баре у Дина, где на меня обрушился град враждебных упреков. Там был Гайсин, который хотел унизить меня, но я-то уже знал, на что способна эта компашка».

Однако, когда одним осенним днем через четыре года Билл столкнулся с Брайоном в Париже, он прошептал: «Хочешь затариться?» Брайон искал жилье, и Билл предложил ему поселиться в Бит Отеле. Билл познакомил его с мадам Рашу, которую Гайсин быстро очаровал. Так отель вошел в новую стадию существования. Позднее Брайон вспоминал: «Годы жизни в Бит Отеле были очень интересными… это было правильное место в правильное время, и здесь встречалось большое количество правильных людей и происходили очень интересные вещи…»

Брайон был похож на швейцарца. В нем было шесть футов роста, у него были крупные черты лица, веснушки, светлые волосы и сине-зеленые глаза. Джон Клиффорд Брайон Гайсин родился недалеко от Виндзорского замка (Таплоу, Бэкингэмпшир) 19 января 1916 г. Его отец — швейцарец, мать — уроженка Канады. В том же году отец поступил на службу в армию и погиб в боях на Сомме, когда Брайону было всего восемь месяцев. И как в обычной небылице, он восклицает: «Должно быть, почтальоны ошиблись! Наверное, меня доставили по неправильному адресу. Я никогда не просил себя рожать. Вы знаете, что идет война? Отправьте меня обратно. Должен же где-то быть написан обратный адрес».

Вместе с матерью до 15 лет он жил в Канаде, потом на два года поступил в престижную английскую частную школу для юношей в Даунсайде. И здесь, и позже в парижской Сорбонне он учился на историка. Брайон часто забегал в книжный магазин Сильвии Бич и постепенно начинал вращаться в литературном и художественном мирах. Вечерами он сидел в кафе Select: «Вполне литературное днем, кафе Select по ночам превращалось в грязный Cage а их Folles. Бродяги и сумасшедшие геи стекались сюда со всей Европы, они торжественно входили, падали в обморок, закатывали сцены… Я как-то присутствовал при этом и вышел». Позднее Брайон назовет себя «мужеподобным геем», он не слишком-то напоминал хрупкую девушку.

Брайон начал писать стихи и рисовать, рисовал он все больше и больше. Девятнадцатилетним он выставляет свои рисунки в галерее «Четырех путей» на бульваре Распай вместе с сюрреалистами, среди которых были Пикассо, Дали, Макс Эрнст, Магритт и Мэн Рэй. Но его работы вызвали раздражение Андре Бретона, и он специально приехал на вернисаж проследить за тем, чтобы работы Гайсина были сняты и на их место повешены работы Поля Элюара. Во время войны Брайон встретит в Нью-Йорке многих сюрреалистов, в том числе и Матта Эшауррена, и строгого Бретона.

В 1940 г. Брайон переехал в Нью-Йорк, где жил до 1949-го, в основном он рисовал костюмы для бродвейских мюзиклов. Много времени проводил в Гарлеме, часто он был единственным белым в комнате, и, как  правило, его принимали за чьего-то белого кузена. В то время его близким другом был либреттист Джон Ля Туш, который написал тогда большой хит для «Cabin in the Sky» — «Taking a Chance on Love». Это был заметный человек, который любил привлекать к себе внимание: «Я зарабатываю больше денег, чем президент Соединенных Штатов!» или «Если вы сейчас же не выбросите деньги в окно, вы больше никогда не войдете в дверь».

К сожалению, Брайон пропустил начало появления в это время в клубах бибопа: «В те великие для 52-й улицы дни я постоянно оказывался не там, где надо. Я всегда был у Клуппа, или Тони, или еще где-то, где угодно, но только не там, где надо. Как-то раз я болтался там и решил спросить у Билли Холидэй, где можно затариться, она вспомнила нас с Джоном Ля Тушем, дала нам ключи от своей квартиры, мы взяли тачку и поехали к ней, на пианино стояла большая лампа, мы сняли с нее абажур и нашли пару косяков. Но вместо того, чтобы посидеть у нее в квартире, Туш повез меня обратно — послушать, что он написал для нового бродвейского мюзикла».

Многие приятели Брайона были гомосексуалистами. Что тогда представляла из себя его жизнь, можно понять из письма, которое актер и фотограф Карл Ван Вечен написал Джону Бреону в сентябре 1949 г.: «Прошлой ночью Брайон Гайсин устроил классную вечеринку для меня в доме Джона ля Туша. Там были Мэг Мандэй и Беатриса Пиазон, Нора Кей (из балета) и Розелла Хайтауэр, которая на следующей неделе должна была танцевать в Париже в Cuevas Ballet и Гор Видал, the Perpers и Дональд Ангус (Элис его до сих пор помнила) и еще много-много кого, белых и черных. В 2:30 ночи стала петь Юанита Холл (South Pacific), двое юношей негров разделись и принялись восхитительно танцевать». Тогда Уильям Берроуз и Брайон Гайсин едва не встретились, потому что первой женой Берроуза была Ильза Клаппер, секретарша Джона ля Туша. Брайон хорошо помнил ее: «Немка с моноклем, одетая в грубоватый твидовый костюм… Помню как-то я сидел у ля Туша, зазвонил телефон, и она взяла трубку: „Если это Уильям Берроуз, не пускай его сюда. У него пистолет!― А я еще подумал: „Кто он такой, этот Уильям Берроуз? В смысле, как она может быть замужем за таким человеком, наверняка он шутит―. А он сказал, что „она и в самом деле замужем за этим сумасшедшим придурком, и я совершенно не хочу видеть его здесь―. „О!― — ответил я. Это был первый раз, когда я о нем услышал».

В марте 1944 г. Брайон стал парашютистом в войсках Соединенных Штатов. Там он познакомился с Тексом Хенсоном, праправнуком Джозиа Хенсона, который вдохновил Гарриет Бичер-Стоу на написание «Хижины дяди Тома». Брайон написал про Хенсона книгу, «Хозяину, долгой спокойной ночи», она вышла в 1946 г. В ней было приложение про рабство в Канаде и о рабах, которые, как и Хенсон, сбежали оттуда, через три года он получил за нее фулбрайтскую стипендию. Кроме этого, Брайон вынес из службы в армии и еще кое-что: когда в ноябре 1944 г. его перевели в Канаду, он стал изучать японский. И хотя война и кончилась до того, как Брайон и его коллеги могли применить свои знания на практике, знакомство с японской каллиграфией оказало большое влияние на манеру его живописи. В 1949 г. на фулбрайтскую стипендию Брайон снова приехал во Францию, чтобы изучить историю работорговли. К сожалению, во время войны при бомбардировках были уничтожены многие документы, которые хранились в университете Бордо. Он снова приехал в Париж, где встретился с Полом Боулзом. Боулза он знал еще по 1930-м годам в Париже, того знал и Джон ля Туш. Весной 1950 г. Боулз предложил Брайону поехать с ним в Танжер. Брайон считал, что арабская культура оказала на него огромное влияние: «Только приехав в 1950 г. в Марокко, я понял, что значит арабская вязь, которая бежит справа налево словно знамена, развевающиеся над армией. Когда я несколько раз написал свое имя справа налево, я увидел на своих картинах танцующие марокканские толпы. Мне казалось, что они пляшут под музыку Джеджука, горной деревушки музыкантов-мастеров, которые, и став мусульманами, по-прежнему совершают обряды Пана. Я хотел каждый день слышать эту чарующую музыку и почти треть жизни провел в Марокко, с 1950 по 1973 г». Музыка музыкантов Джеджуки вдохновила влюбленного в нее Брайона открыть ресторан, который он назвал «Тысяча и одна ночь Танжера», в котором всегда, когда он был открыт, играли пятеро музыкантов. Позднее в отеле «Рембрандт» состоялась выставка Брайона, на которой он демонстрировал рисунки пустыни; на этой выставке Пол Боулз познакомил Брайона с Берроузом, думая, что у них найдутся общие интересы, но он ошибся.

Международная зона Танжер была практически маленьким государством, независимым от остальной части Марокко, здесь царило средневековье и очень многие люди жили в нищете. Но эта старая, размеренная честная колониальная жизнь резко изменилась, как только Марокко стала независимой от Франции, а Танжер потерял самостоятельность. Ресторан стал приходить в упадок. Как-то, покупая наркотики, Брайон познакомился с Джоном и Мэри Кук, состоятельной парочкой хиппи. Семья Кук занималась также сайентологией, и все время марокканской войны Брайон жил полностью за их счет у них дома в Алжире. Потом он вернулся в Танжер и снова открыл ресторан, но дело так и не заладилось. Берроуз писал Аллену: «Брайон Гайсин открыл „Тысячу и одну ночь―, теперь там танцует стайка ребят, на которых смотреть-то можно только с жалостью: личики похожи на мордочки хорьков, узкоплечие, зубы плохие, они скорее похожи на команду по боулингу из Ньюарка». Конец наступил в 1958 г.

Начались юридические проблемы по поводу того, кто руководитель, и Брайон передал права собственности Кукам, он верил, что они вернут ресторан сразу же, как только уладятся проблемы. Но Куки прибрали ресторан к рукам и вышвырнули его прочь. Незадолго до этого за крышкой вентилятора на потолке он нашел спрятанный амулет, пропитанный менструальной кровью: семена, камешки, обрезки ногтей, волосы с лобка, кусочки разбитого зеркала (всех по семь) и маленький сверток, в котором лежал листок бумаги. Текст, написанный справа налево, затем поворачивал и шел сверху вниз, образуя каббалистическую решетку. Брайон показал его своему учителю арабского. Тот сказал, что это призыв джинна дыма с целью «заставить Массу Брахима (Брайона) покинуть этот дом — как дым покидает этот очаг, и никогда не вернуться…»

Однако Брайон много вынес из своих будней ресторатора: его приятель Салах, который, по уверениям приятеля Брайона Фелисити Мейсона, был «когда-то самым симпатичным и черненьким мальчиком побережья», прожил с ним до самой смерти, как и Таргисти, его «джентльмен из джентльменов», и повар, жившие с ним больше 30 лет. Еще он научился изменять магические заклятия заколдованного источника несчастий на позитивные, все работы, написанные после 1958 г., он подписывал решеткой, состоящей из арабской вязи и вертикальной японской каллиграфии. Его работы в новом стиле произвели такое впечатление, что в 1959 г. ему предложили устроить персональную выставку работ в Лондонской галерее Артура Джефреса и обещали заплатить, если он сделает литографию для Музея современного искусства в Нью-Йорке.

После лондонской выставки Брайон отправился в Париж, чтобы принять участие в сборной выставке, где наряду с другими были представлены и работы Матта. После того как он три месяца жил в Париже на деньги богатейшей принцессы Распай в ее городском доме, он решил, что нельзя злоупотреблять гостеприимством, и ухватился за предложение Билла поселиться в Бит Отеле.

Уильям привел его в отель и показал свою крошечную пятнадцатую комнату. Этажом выше в номере 25, где раньше жил Аллен, теперь жил молодой американец, эта комната была немного больше. Американец сказал, что уезжает, но прежде хочет получить деньги за ключ. Вспоминает Брайон: «Не глупи, — сказал я. — В подобных ситуациях так не делают. Он ответил „Ах, да-да, ну что ж, продам его кому-нибудь еще ―. В-общем, я отправился домой и принялся колдовать, этому я научился в Марокко, когда интересовался магией. Если вы хотите поселиться где-нибудь, вы совершаете магические приготовления и вводите себя в определенное состояние — чтобы впасть в это состояние, вам нужно много травы и гашиша, — потом вы представляете себе комнату и начинаете расставлять мебель так, как вы бы хотели, чтобы она стояла. Вы делаете это несколько раз, пока комната полностью не изменится, и тогда возвращаетесь обратно и говорите: „Пошел отсюда―, — и он отдает комнату вам. Потому что на самом-то деле вы уже въехали. Ему там уже очень некомфортно».

Комната номер 25 не сильно изменилась с тех пор, как уехал Аллен. Брайон распаковал свои холсты и расставил их так, что они стали закрывать почти все пустое пространство стен, какие-то он повесил, и комната стала похожа на знаменитый коридор Гертруды Стайн и Элис Токлас. Брайон был знаком с Элис и часто ходил к ней в гости на улицу Кристин. Вероятно, она навещала его в Бит Отеле, потому что, несомненно, она видела, над чем он тогда работал. «Ты спрашивал о Брайоне Гайсине, — писала Элис Неду Рорему. — Он здесь и трудится над отличными картинами. Знаешь, мне кажется, что в Париже работают все, кроме рабочих».

Вдали от слухов Танжера Билл с Брайоном быстро стали очень близкими друзьями — но они никогда не были любовниками, — Билл начал проводить большую часть своего свободного времени в комнате Брайона, наблюдая за тем, как он рисует, а иногда они просто разговаривали или курили траву. Совершенно очевидно, что Билл очаровал Брайона. «Берроуз проводил в комнате 25 больше времени, чем в своей собственной, — сказал он в интервью через 20 лет. — Уильям часто сидел в комнате, когда я рисовал, и наблюдал за тем, как большие пятна краски постепенно приобретают форму. Я пытался научиться чему-то большему, пытался делать то, чего не делал никогда раньше, и разрешал ему сидеть и смотреть на это. И он сидел, и все, что мне оставалось, принять это. Я никогда не позволял никому делать это прежде и, пока нахожусь в трезвой памяти, никому не позволю делать это в будущем. Этот процесс интимнее мастурбации, во всяком случае должен быть таковым». Первыми работами Брайона после того, как он поселился в отеле, стали его écritures — каллиграфия белыми чернилами по черному фону-загадке. «На самом деле я рисовал каббалистические квадраты, то есть сначала писал в одну сторону, потом переворачивал лист бумаги и писал на обратной стороне в обратную сторону, и получалась замкнутая работа, и это происходило. Я думал о том, как использовать японскую каллиграфию в подобных работах, не меняя ее, а потом просто как-то случайно написал на ней перпендикулярно строчку по-арабски, получив таким образом решетку. Вот так это приобретало для меня форму».

Невозможно разобрать, что же написал Брайон на своих écritures, но слова там были разные. Брайон говорил, что «по большей части это заклинания. Кисть на бумагу, ручка на поверхность». Эти рисунки всегда сравнивают с работами Марка Тоби, но в то время Брайон еще не видел работ Тоби. «Должно быть, это было в воздухе», — говорил Брайон, оба художника совершенно независимо друг от друга пришли к одному и тому же; Тоби (род. в 1890 г.) впервые познакомился с китайской каллиграфией в середине 1920-х в Сиэтле, а потом изучал работы японских художников в монастыре Дзен в Киото. Кстати, наибольшее влияние на Брайона, несомненно, оказал Матта.

Билл был потрясен картинами, и ему безумно нравилось наблюдать за тем, как Брайон создает их. Он говорил Аллену, что Гайсин пишет по-настоящему «великие картины. Не какую-то там современную чепуху, а великие именно в самом первом понимании этого слова. Я знаю толк в живописи, в его картинах я вижу зримое воплощение своей работы. Он делает в живописи то, что я пытаюсь делать в литературе. Он считает, что  его картины — это связь с так называемой реальностью, и говорит, что таким образом пытается понять, как личность обретает себя в правильном месте в правильное время. Когда он рисует, то словно проникает внутрь того, что изображает, рискуя и жизнью, и рассудком. Наверное, не надо говорить, что его картины не покупает ни один торговец. Это ни на что не похоже. Когда ты смотришь на них, ты понимаешь, что тебя больше нет, перед тобой раскрывается сатори». К счастью, сохранилась одна магнитофонная запись разговора Билла с Брайоном, она была сделана в комнате номер 28 в 1959 г. Билл разглядывал картину, состоящую из четырех сюжетов из густо переплетенных каллиграфических строк. Из этой записи становится понятным многое в отношении Билла к живописи и многое относительно самих произведений Брайона.

Брайон: А как ты… как ты проникаешь в эти картины?

Билл: Обычно я захожу через порты входа, как я их называю. Обычно это лицо, и через глаза картина раскрывается в ландшафт, и я буквально попадаю в этот ландшафт через этот глаз. Иногда это больше похоже на арку… любое количество небольших деталей или особое пятнышко цвета создает порт входа, и затем вся картина внезапно становится трехмерным фризом из лепнины или яшмы, или какого-нибудь другого драгоценного материала.
Сейчас передо мной картина, которая разбита на четыре части, — их разделяют между собой несколько дюймов, но силой воображения их можно собрать воедино. Картины как бы сами связываются друг с другом по смыслу. Что-то стремительно несется вправо в пустоте. Конечно же, именно такая картина могла бы быть первой нарисована непосредственно в пустоте. Можно представить себе, как одна картина связана с другой. И вдруг вы внезапно видите, что тут изображено очень много всего. Великолепный пейзаж. И велосипеды, всегда велосипеды. Настоящий мир велосипедов… скутеры. И много-много лиц… обезьяньи лица… самые обычные морщинистые обезьяньи лица. Они очень традиционны для этого мира. А вы и в самом деле видите целые миры. Вдруг вы попадаете в мир, где существует только один цвет — фиолетовый или серый и все вокруг только одного этого цвета. У каждого мира свой цвет… сами миры состоят только из одного цвета. Сначала, например, вы видите красный мир, потом голубой. На днях я гулял по Парижу, видя перед собой эти цветные миры… я вспоминал твои картины, на которых краски разбросаны по всему холсту, как они разбросаны по всей улице. И тут внезапно в теплый день я вдруг почувствовал ледяной ветер, огляделся и понял, что на улице вокруг вижу только голубой цвет — голубой шейный платок… голубая задница молодого рабочего, его голубые джинсы… голубой свитер девушки… голубая неоновая реклама… небо… все — голубое. Я зажмурился и снова открыл глаза, но увидел вокруг только красное… светофоры… фары машин… вывеска кафе… нос человека. Твоя живопись помогла мне увидеть улицы Парижа по-другому. А потом я видел только пустыню, и маски майя, и фантастическую архитектуру мостов на твоих картинах, узкие помосты и железные колеса.

Брайон: Ты как-то сказал, что можешь видеть это все одновременно.

Билл: Нет. Это первые картины, нарисованные с позиций вечного космоса, здесь показано то, что и в самом деле происходит в голове художника или зрителя, и это показано при помощи форм и цвета, потому что именно цвет наполняет меняющиеся формы. И все это проецируется на наши дни. Я не знаю другого способа представить время, чем только так… Сначала ты видишь только один слой на картине, потом вдруг сразу все вместе. Тот глаз, через который я проникаю сквозь порт входа, внезапно показывает мне пейзаж, которого я никогда раньше не видел. Словно игрушечный мир, в котором есть что-то пугающее, в нем живут механические насекомые, нападающие друг на друга, и вооруженные люди с других планет. Или же просто сварщики на фоне мостов.
Как странно! Буквально на секунду я очень четко увидел фотографию Грегори Корсо. Сейчас она исчезла, но я уверен, что она есть на картине и появится вновь. Странно, что эти фотки то появляются, то вновь исчезают из твоей головы. Это самое необычное явление, с которым я сталкивался за все годы своей практики. Эти странно знакомые лица появляются вместе, словно связанные лозами и усиками… обезьяньи лица. А под этим углом видно очень красивое, но суровое лицо жителя XVII в. с брыжами вокруг шеи, рядом с каким-то сельским домиком.

Брайон: А это не похоже на надпись?

Билл: Похоже. Я даже могу разобрать слова: «Тихо хлопают крылья… лозы плачут… нет, не плачут… целуют… шумно писающего Текса… Гайсин, который не плачет, потому что не грешил… обкуренный Гайсин… Брайон…»
Разглядывать твои картины — все равно что смотреть в какой-то оптический прибор. Я понял, что нужно примерно двадцать секунд, чтобы проникнуть внутрь. Зрителю надо научиться смотреть то вперед, то назад, то словно в телескоп, то словно в микроскоп, пока его внимание не сосредоточится на какой-нибудь маленькой прелестной сценке, которая, возможно, в тот момент покажется ему не больше ногтя указательного пальца. Внезапно он увидит четкую объемную картину во всех деталях… Вереницы подобных образов всегда существуют в человеческом мозге

Перевод Алекс Керви

голосов

Вы должны быть зарегистрированы, чтобы комментировать статьи и отправлять сообщения непосредственно редакции. Пожалуйста, войдите или создайте бесплатную учетную запись пользователя.