Yep It`s Not Nope

Роман Лейбов. За окнами вечер трамваем грохочет

Letters / Letters 28 Июнь 2016
Экстер А.А. «Семеро против Фив»  (фото: )
Экстер А.А. «Семеро против Фив»

Учитель Строгов

Учитель Строгов заходит в класс, напрягает свое лицо.
«Здравствуйте, садитесь. Ну кто у нас прочитает стихи? Кольцов».
Но Кольцов молчит, как жареный гусь. Барабанит по стеклам дождь.
За окнами — осень, пригород, Русь, на плакате — веселый вождь.
Учитель Строгов говорит: «Лес рук! Ну и что же мне ставить вам?
Жаль, что я все-таки не физрук. Ну что ж — расскажу сам.
В полдневный зной я лежал в пыли, на чужой земле, в полусне.
Я думал — придут, но они все не шли. Два осколка были во мне.
Первый-то осколок — в левой ноге, и в общем-то, не беда.
А вот второй, извиняюсь, на «ге» — в животе, повыше бедра.
И вот я лежу и час, и другой, и сумерки настают.
И хрен с ней, думаю, с левой ногой, но похоже на полный каюк.
А тут еще, главное, рядом их аул. Найдут — и привет матерям.
И, значит, я вот сомлел и уснул. Ну, сознание потерял.
И снится мне, значит, как будто пришли и вытащили меня.
Больничка в Ташкенте. Урюк, киш-миш и прочая там херня.
А тут и дембель. Самолет в Москву. Пересадка. До Калуги — тутусь.
И я, как ни в чем не бывало, живу. И даже в педвузе учусь.
И вот проходит много лет. Двухтысячный год настал.
И я — учитель, но в классе нет никого, кто бы этот стих прочитал.
Надеюсь, понятно тебе, Кольцов, что я этим хотел сказать?»
И учитель Строгов напряг лицо. Но класс продолжал молчать.
И по окну барабанил дождь, и уже становилось темно.
И улыбался с плаката вождь, заглядывая в окно.

Блюз

Я сегодня шел на работу, как обычно, в три сорок пять. Ко мне подошли два чудовища в ботах и хотели меня распять. Я не стал с ними драться, не вызвал ментов, я просто от них удрал.
Мама, наверное я либерал!
Я умею играть на дудке. Я читал роман «Идиот». Я сижу за компьютером целые сутки, и это меня убьет. Когда все кричат, что Спартак — чемпион, я знаю, что я проиграл.
Мама, наверное я либерал
Достоевский таких боялся. Гитлер множил таких на ноль. Карузо в беседе с такими старался взять самое верхнее «соль». Эварист-Дезире Дефорж де Парни с такими вообще не играл.
Мама, наверное я либерал!

***

За окнами вечер трамваем грохочет, с брюнеткой гуляет блондин. Что ж, если красотка кататься не хочет, поеду кататься один. Неясная масть — это тоже неплохо, с шатенов и спрос никакой. Счастливый билетик в кармане у лоха, и книжка всегда под рукой. Мелькают за окнами люди и кони, швед, русский, собаки, дома. Смеркается. Свет зажигают в вагоне. Вот так-то и сходят с ума. Вот так-то и мыслят о доме, о доле, о прелестях сказочных стран. На Лиговке сяду, сойду на Подоле, матрос, железняк, партизан. ...Во дни, когда липы цветение скоро, и август, зараза, впритык, одна мне поддержка, одна мне опора — мой грешный и длинный язык.

8 марта 2005

Здравствуй, дедушка, с букетом нарциссов в шерстяных и двупалых лапах.
Я помню твой жесткий кашель курильщика, твой конкретно собачий запах,
Твои наставленья скабрезные по части юных жен, да и нежных дев:
Борода из ваты, инвалид из меньшинств, все подарки
Зажавший на год вперед, дышащий букетом «Примы», «Шипра», «Кадарки»
Гадский папа, как (не) сказал бы (по незнанию русского) Зигмунд Ф.

Здравствуй, март восьмой, телеграмм поставщик, открыток.
Как ты прыток, братан, даже, может, себе в убыток:
Не поспеть туда и сюда, вот и приходится брать такси.
У таксиста Петрова застарелая бронхиальная астма,
Он слушает, как по радио, сомнительно любострастна,
Поет ахинею певица Земфира. Боже, и ее тоже, если можно, пожалуйста, спаси.

Здравствуй, сынок, снежок, амурчик в вечных поисках псиши.
Я мог бы сказать это громче, но я скажу это тише
Воды, которая временно белым все выкрасила вокруг:
Весна уже наступила, это мы ее просто опять неизбежно просрали,
Гляди, как цветут асфодели вдоль трассы нашей местной теплоцентрали,
Проступающей черным сквозь снег, как тайные знаки на ладонях любимых рук.

***

Сидели трое у окна
Им улица была видна
Где шел нетрезвый человек
Качаясь, словно метроном
И было видно за окном
Что шел в ближайший гастроном
Нетрезвый человек

Весь мир недавно был окрашен
Поэтому нетрезвый человек был полон пятен
Весь вид его был неприятен
И встречным детям был он страшен
Как страшный тигр на картинке
Казалось им: в его кармане страшный ножик спрятан
И страшную пыль поднимали его ботинки

И дети разбегались в страхе
Запомнив на всю жизнь про это
И развевались их рубахи
Как маленькие крылья. Лето
Кончалось, полное неясной тревоги
И август метил тайной метой
Листом кленовым — середину дороги

А эти трое из окна
Как из бесплатного кина
Бесстрастно вдаль глядели
И заключалась их вина
Конкретно в том что ни хрена
Ни даже сладкой водки или горького вина
Те трое не хотели

***

Уже и вовсе по-осеннему. Надеть пальто? Да нет пальто. И жизнь склоняется к Есенину, а вот не к Агнии Барто. Хотя, конечно, настроение и ей печальное зачтем: с мячом у Тани нестроение, и зайка мокнет под дождем. Но нет размаху — спорадически к ней с полотенцем половой не подбегает. Клен трагически не машет буйной головой. И журавлей печальных ста «курлы» не провожают вдаль ея. И о конце Барто оракулы не сообщают ничего. А мне-то что? Иду не в ногу я. И с кем? Закуришь и молчок. Печаль в познанье многом многая.
Скрипи, доска. Иди, бычок.

Еще о бычке и доске

божья коровка бежит по ковровой дорожке
то есть какое там бежит заплетаются ножки
не распускаются крылышки почти все враги улетели на юг
в квартире тепло чашки часики ходит кошка
ноябрь как-то нехорошо глядит в окошко
ох скоро коровке каюк

божья коровка ползет по полу если глядеть со стула
кажется что коровка только проснулась или еще не уснула
впрочем взгляд целомудренно отвлекается на детали вокруг
говоря фигурально на те же чашки и часики
разговор перескакивает с пятого на седьмое как при игре в классики
да скоро коровке каюк

потому что сказал я себе эти часики тикают и эти чашки
песочных часов сообщаются безо всякой промашки
и чаша сия не минует тебя мой друг
божья коровка летит по краю синего неба
детки ее там встречают и просят котлеток и хлеба
вот теперь уже точно каюк

***

Ноябрь кончался. Падал снег
Залогом новых нег.
Но это был не первый снег
И не последний снег.

Но это был прекрасный снег.
И стряхивая с ног
Его, входили люди в дом,
Снимали шубы с дам.

Снимали люди шубы с дам
(А в коридоре — дым).
Смеясь, входили люди в дом,
Своих стесняясь дум.

Снимали люди шубы с дам
(А в коридоре — шум).
Стесняясь, заходили в дым,
Залогом новых драм.

Входили люди в теплый дом
И зажигали свет,
Когда кончался за окном
Последний синий свет.

Часы стучали, время шло,
Фонарь светил в окно.
Часы стояли, время шло,
Фонарь светил в окно.

Гасили люди желтый свет.
И спали. И во сне
Им было слышно: падал снег,
Последний, первый снег.

С польского

В перспективе наших улиц,
Поворотов, повторений,
Наших медленных прогулок,
Наших временных парений,

В перспективе наших зданий,
Гула города, вокзала,
Где обрывки разговора:
«Понимаешь... Я сказала...»,

В перспективе лета, в раме
Из чужих стихотворений,
Где нагретыми дворами
Бродят запахи варений,

В перспективе неизбежных
Климатических обманов,
За которые ответит
Внуку кленов сын каштанов —

В перспективе этой ясной
Фон сливается с сюжетом,
Жизнь становится прекрасной...
Вот об этом. Вот об этом.

***

Ища вовне красот и нег, я вышел прочь, под ветр скулящий, и видел снег, переходящий в дождь, вновь переходящий в снег.
Он падал под ноги виктимно и вел себя нелегитимно.
Вокруг сияли магазины, разинув алчные врата. Там продавались апельсины, колбасы, вещи из резины, носки и пища для кота.
Один из магазинов — Prisma — был парадиз консюмеризма.
Тут наступил полнейший вечер и перешел немедля в ночь. Я плюсы с минусами взвесил, вздохнул и снова вышел прочь.
Автобус мчал меня домой, мыча, как черт глухонемой.

Пьеса

Сцена изображает сцену, и сзади видна стена,
увешана вся оружием различных калибров она.
Играет тревожная музыка, в тумане гудит струна.

Выходит какой-то потертый хрен в бакенбардах, зажигает свечу,
надрывается колокольчик, отворяются двери, и навстречу врачу
вылетает девица с выражением на лице «А вот фигушки, не хочу».

Врач потирает красные руки, кашляет, протирает своим кашне
свое же пенсне, припоминая, что он видел сегодня во сне.
За стеною стучат топоры; тени поротых оптом предков врача с ропотом движутся по стене,

перебегая с затвора на ствол, на приклад, на цевье и снова на ствол.
Хрен в бакенбардах вносит чай в подстаканниках. Девица и врач садятся за стол.
Раздается громкий хлопок — суфлер утомился ждать и в буфет пошел

голосов

Вы должны быть зарегистрированы, чтобы комментировать статьи и отправлять сообщения непосредственно редакции. Пожалуйста, войдите или создайте бесплатную учетную запись пользователя.