Yep It`s Not Nope

Юлия Фридман. Мы застряли, как в янтаре

Letters / Poetsy 28 Июнь 2016
Philip Absolon. Cassie Thinking About Cubism (фото: )
Philip Absolon. Cassie Thinking About Cubism

Клавдия Антоновна, сорок пять,
Хочет странного — неги, или все-таки славы?
Кофе, плюшевый плед — или подвиг кровавый?
Ни соседкам, ни детям ее не понять.
Она рыщет, как ветер, по социальным сетям,
Ставит на аватары кинозвездные рыла,
Позиционирует себя как тринадцатилетняя тян,
Там у ней пушок тентаклем накрыло.
Клавдия Антоновна рисует бабочек и китов,
Содрогается от нездешних страданий,
Рвется из вен передержанный кипяток,
Обои истерзаны бабочками и китами.
Полетит ли она поверх крылатых мостов,
Сложит ли под поезд нежные целлюлиты,
Кофе и плед — это будет восторг,
Сталактиты из слез и, внизу, сталагмиты.
Иван Семенович под ником Мэлло,
Подбирая брюшко, страдая одышкой,
Лезет вверх. Поясничный нерв обожгло,
И луна уже высоко над крышей.

* * *
Те, кто увидел небо,
Умирая на страницах романа,
Обучают нас тому и этому,
Гнусным, в общем-то, штукам.
Сейчас для этого неподходящее время:
Стоя на страницах романа,
Оскользаешься на межсюжетной слизи,
Между строк легко провалиться.
Надежней ледяное шматье рваной прозы,
Тряские подмостки верлибров,
Белый хлеб крупнозернистых рифм,
Пока его не размыло в контекстной луже,
Тугие женские кочки неизведанных форм.
Так шагая по карточкам жизни,
Внимательно смотрят под ноги,
А кто увидел небо,
Тот оступился,
Быстрая вязкая жижа кругом.


* * *
Сливы цветут, и распространяют вокруг себя —
Запах пороха?  — нет, это шашлыки.
Пьяные ангелы, в нестройные трубы трубя,
Перешли все границы у близлежащей реки.
Деда, хочешь пройтись бессмертным полком?
Он сквозь стекло высказывается коротко
О том, что раньше и о том, что потом,
О кровавых кишках в конфетной обертке.
Возьмите свой Рейхстаг в Садовом Кольце,
Заткните телевизионные дыры.
Кощей бессмертен, игла у него в яйце,
И пропахли дымом квартиры.
Мы-то не герои, так, куем на крови
Иглы бессмертия для своего кощея,
Курим, а что нам, тут травись не травись,
Наковальня в сердце не заржавеет.

* * *
Празднуем восьмидесятилетие акта Молотова — Рибентроппа.
Небо хмурится, и вдруг ослепительный луч
Трогает башни танков. Жалко дрожит Европа,
Бык-похититель стоит перед ней, могуч.
Западный рог его — это великий Гитлер,
И державный Сталин -- это восточный рог,
Силою их союза встал перед ней Юпитер.
Солнце висит в зените, месяц лежит у ног.
А позади у них пейзажист Шикельгрубер,
Семинарист Джугашвили тоже остался там.
Мы в барабаны бьем, в громкие трубы трубим,
Идем напролом по твоим игрушечным городам.
Почему праздник перенесен на девятое мая?
О, прикуси кусок вздорного языка,
Скоро в крови под ним, от страсти изнемогая,
Ты постигнешь, невеста, нетерпение жениха.

* * *
До утра заседало педофильское лобби,
Истощился обильный запас лимонада,
На засохших губах размножались микробы
И шептали докладчики: «Тетя, не надо!»
И бледнели, вздыхая, высокие гости.
Дед Мороз выходил на трибуну угрюмый,
У него на мешке белый череп и кости,
Он готовит захват Государственной Думы.
Гена сжал под столом странный хвост Чебурашки,
А Снегурочка молча жевала конфету,
И в короткой юбчонке Алиса, всех краше,
Целовалась с животным, которого нету.
Пятачок жался к Пуху, а Винни серьезно
Морщил плюшевый лоб, задавая вопросы.
Дровосек, проливая железные слезы,
Предложил к утвержденью план Деда Мороза.
«Развратить всех детей в Государственной Думе,
Осквернить безвозвратно все Символы Веры,
Подменить Е. Мизулину доброй колдуньей,
Голых Барби засунуть в штанину к Премьеру.»
Лапы, руки и прочее вверх по команде!
Только Павлик Морозов глядит виновато,
Как омбудсмен снимает свои диаманты
И страна погружается в бездну разврата.

* * *
Один говорит: «Мы застряли, как в янтаре,
Не шевельнуть окостенелой рукой.
Твердь не смягчится, чем ты ее ни грей...» —
«Нет, ты совсем не прав,» — говорит другой.
«Время, оно для некоторых из нас
Просто замедлилось, вот и стало виднее,
Как оно идет рывками, вперед — назад,
По наблюденью будущей мумии Ленина.
Мумиям все открыто на шаг вперед,
В двух шагах сзади за ними мертвый гранит,
Легкая дудка смерти для них поет,
Нежное сердце снаружи от них болит.
Как на антенне в ночь нарастает лед,
Как говорит воде: держись меня, каменей, —
Воздух сгустился. Скоро он потечет,
Жидкий, как кровь, и станет еще страшней.»

* * *
Следователь говорит, мешая ложкой в стакане
Странную смесь, похоже на чай и бром —
Поступил, мол, донос, и если мое раскаяние
Чистосердечно (ложка стоит ребром),
Если сознаюсь и не совру ненароком я,
Если я цифры точные подберу
И укажу рядом с орбитой Меркурия
Координаты астероида Нибиру,
Малого с виду, захваченного из Космоса,
Но населенного теми, кому служу,
Если отвечу следствию на вопросы,
Если я выдам Сильных и Госпожу...
Я перебиваю: «Майор, не во гнев тебе,
Сам ты не веришь в эту белиберду!» —
«Я-то не верю, да начальству виднее», —
И теребит неуставную бороду.
В камере я раскрываю фамильный
Перстень со свастикой, ящером и змеей,
Я потираю пульт, вызывая Сильных,
Каменею под Солнцем, говоря с Госпожой,
Они получат сигнал, они приступят к захвату,
Госпожа возьмется за дело всерьез,
Она отомстит, она найдет виноватых,
Она нагадит в суп соседу, который писал донос.

* * *
Замок не хочет принимать
Забот внимательной отмычки;
Дрожит; послушался, и дверца отперта.
Чердак ты или склад, но житель твой привычный
Ушел, а нам приятна пустота.
Здесь надписи, и кашляет от пыли
Рисунок непристойный на стене,
Художники в нем главное забыли,
Но полно, здесь не место болтовне.
В прицел окна луна подставит щеки,
Но промахнется недовольный взгляд:
Где лестница? Она разбита в щепки,
Но нам наверх, и нет пути назад.
Долой шарфы, плащи, мы сделаем веревки,
Дорога в два ушиба коротка,
Дом напрягает каменные ребра,
В карманы упирается рука.
На крыше. Сад огней. Там, на фонарных клумбах
Внизу совсем короткие цветы.
Дежурный слушает из милицейской трубки,
Как кроешь матом нас, старушка, ты.

* * *
Каждую ночь Роман проводит на гауптвахте:
Окно без решетки, разгромленное стекло,
На продавленной лавке мягко, как на кровати,
От улыбок девичьих ему светло.
Откуда-то у него целый альбом с неодетыми
Девками, а у них улыбаются пухлые рты,
То, что на них наброшено, расстегнуто где-то
На газетной бумаге, и подписи к ним желты.
За окном строятся и браво поют про баб,
Дескать, Родина—баба, Родина нас зовет,
Шелестит гроза, какой-то странный масштаб
На раскрытой карте, раскромсанной, как живот,
Огромный барометр, похожий на орудие,
Измеряет воздушно—кровяное давление.
Комбриг вешает Роману орден на грудь, и
Отпускает его до вечера в увольнение.
Роман переступает через корявый порог,
В планах кино, эскимо, и только б успеть назад.
Подходит трамвай. Как всегда, кондуктор звонит не в срок.
Роман просыпается. Значит, ночью снова в наряд.

* * *
К городу, полному спелых куполов,
Подступает весна в перекрученных лентах асфальта,
И таинственный запах пивных подворотен готов
Подползать под гортанное эхо бетонных контральто,
Поднимаясь наверх и на север по ветру, и здесь
Расплываться, ложиться на сердце тепло, сыровато,
Здесь гуляют мальчишки с девчонками наперевес,
Уникальные виды в прицел твоего автомата.
Но темнеет, и в черных проездах цветут фонари,
И в цветных аниме заворчали японские волки;
Не спеши, у людей одинаково пусто внутри,
Чтобы выложить «вечность», годятся любые осколки

голосов

Вы должны быть зарегистрированы, чтобы комментировать статьи и отправлять сообщения непосредственно редакции. Пожалуйста, войдите или создайте бесплатную учетную запись пользователя.