Yep It`s Not Nope

Олег Пащенко. Версификат

Letters / Poetry, Poetsy 26 Июнь 2016
Джон Эверетт Миллес. Долина покоя. 1858. Холст, масло. Галерея Тейт, Лондон. © Tate, London, 2013 (фото: )
Джон Эверетт Миллес. Долина покоя. 1858. Холст, масло. Галерея Тейт, Лондон. © Tate, London, 2013

Таро

Я легко узнаваем в вагоне метро
по крапленой в кармане колоде таро.
По карманной в кримплене колоде таро.
Я идентифицируем вами в москве
по крапленой колоде таро в рукаве.
В том, чему вы недоумевали во сне,
вы признали меня, потому что я не
без крапивной колоды таро на спине.
Помню, как-то вам было необходимо ехать в меня по делам, ну, и вы были
в некотором естественном затруднении,
но неожиданно легко нашли меня обозначенным
(таким, знаете, кружочком) на все той же карте таро и таросской области,
будь она неладна. И не надеялись, а нашли. И слава Богу, как говорится.
Наряду с прочим, меня не составляет труда узнать по нечеловеческому, душераздирающему воплю,
впрочем, ах —
у меня же колода таро на устах.
И еще две в зубах.Так что прошу меня извинить.

Из хильшера

 отправь своё нам волко
дай нам своё копьё
двенадцать плюс нисколько
сюда в юдоль моё
 
зовём твоей подмоги
охота терпит крах
смеются воя роги
о наших мертвецах
 
ворог уж на пороге
последнего конца
 
у птичек нету кличек
у птицебоя глаз
и не снесёт яичек
уже никто из нас
 
серпы роняет жница
колосьев больше нет
гляди уже спустился
к нам ворон-птицеед
 
он держит нас, и с высо-
ты шлёшь нам свой привет
 
Искусство ухода за мертвецами
 
позовите ко мне амбуланс,
укрепите веревкой и проволокой
большую берцовую кость,
и плесните мне крепкого теплого валокордину
в молящую горсть, и вложите
как в ножны торжественно в гулкие, медленные
носилки, заклейте, молю, мне мою
отверзаемую для жалоб, проклятий и лаяй
стоязыкую пластырем пасть. В моём,
если быть окончательно откровенным,
окровенном разграбленном сердце
поселилась сердитость, а в печени
поселилась печаль, и пищит и печёт
и никто в животе не живёт.
 
отнесите меня в амбуланс,
укрепите укройте мне плечи печаль
плечи печень печаль, и спина и живот,
и ничто в животе не живёт.
 
Комикстрип
 
— Сделай милость, дорогой Имярек Отцович,
покажи нам, что у тебя в пакете?
Что ты потащишь сжигать после заката
на ревущих кострах санации, вместе с ребятами?
 
— В основном постыдные воспоминания. Отцовский
мой ушедший в землю мать-сыру комплекс. Тяжелый
перенос, который я на ногах перенес.
Разбитое, старое, никому не нужное зеркало.
То, что я, оказывается, тоже умру. Бессильный
страх опоздать на свидание стрелки с делением
на циферблате. Виктимность. Всё это
никому не нужно, кроме Огня и Дыма.
 
— И Духа, ха-ха, Имярек Отецыч, thumbs up.
Ну, скажи-ка теперь, что в этом конверте,
который как невозможная бабочка в пальцах твоих
трепещет? Что там такое, скажи ребятам?
 
— О, там резкость, и насыщенность всех цветов,
там ночная улица Первомайская мокрая.
Там майская ночь, и я в ней как будто утопленник,
там карманное новое кривое зеркальце.
Там ярость и контраст, сытость и насыщенность.
Парадоксальная языковая ситуация.
Ярость и контрастность, кривое новое.
 
Пасха
 
Наши души развлекаются прыжками чрез костры потухшие,
а мы пишем вилкой слово «лёд» по вечности талой.
Это раньше он пылал, теперь он лишь дымит удушливо.
Ну и где его победа? а там же, где её жало.
 
А фигуры нашей речи развлекают себя танцами,
эта пара, например, удивит нас танцем новым:
«одноногость бегуна на длинные дистанции»,
с нею «страх вратаря перед девятидюймовым»
 
Сверкалочка
 
дорогие начальнички, будьте спокойны, я уже возвращаюсь назад — Юз Алешковский
 
из могильного белого ада
в чёрный рай шли мы в сером дыму
я заметил какое-то яркого цвета
и рванулся из строя к нему
 
невзирая на чорта и Бога
изловчился я спрятать в карман
заводной апельсин в виде сердца златого
а внутри говорящий тюльпан
 
любовался, ложася на койку,
ювелирным огнём
и пьянел от того, что увидел ту Тройку
в полыханьи тройном
 
и глазами я видел отлично
то, как жив и красив
в слюдяной скорлупе, в эпицентре яичном
бьётся анимирóванный гиф
 
пропадал я за эту сверкалочку,
никого не кляня, не виня,
обитатели сведенборговых улочек
за размах уважали меня
 
шёл я в рай огневыми шагами,
как Христос обещал что пойду,
девять дней и тридцáтиметровое пламя
девяносто три шага в бреду
 
негодяй! ты на воле нас бросил,
а теперь поклоняешься нам!
это да, говорю, гражданин надзиратель,
значит, зря, говорю, гражданин надзиратель,
вы мазнули тогда, гражданин надзиратель,
этим мёдом меня по губам.
 
Безумные неизреченные
 
Эйнцвейдрей, словяне,
началася война.
В атаку,
ордена Безначальнаго Слова
быстроразвёртывающееся подразделение
словенских существительных,
словесное стадо,
я твой жестокий пастырь.
Запечатлеваю отеческие перкускулы
на звонких спинах солдат:
«мгновенно, Максим! ползенно, Вадим!»
Солдёнок упал один.
А вот слово «смерть» по имени Афанасий
сцепилось со словом «любовь» по имени Павел,
победила дружба.
Пуля, попавшая в существительное,
его десубстантивирует.
Откроешь на аналое словарь —
а там только глаголы.
 
Одиссей Посейдону
 
Здравствуй, Старик-и-Море,
корыта разбитого пишет тебе капитан.
Шлю привет с последней страницы.
Умозрением вижу тебя, олимпиец:
Ты сидишь в пузыре,
нарисованном рядом с моей головой,
в винноцветной растянутой олимпийке,
огорчённый, осмеянный, упразднённый.
Почернело синее море,
ты не дождался добычи,
чёрный Кроныч,
я не твой.
Ты думал, я рыба, а ты рыболов —
но рыбой был ты, я наживка.
Ты схватил то, что видел,
а подвергся тому, чего
не ожидал.
Это игра, где выигрывает
не игрок, а игрушка.
В винноцветном клокочущем космосе
я тонул и пускал пузыри,
как Никто в проруби,
но Никто не тонет.
Ты еси то, что было превзойдено.
Хаотическая одиссея
1250-го года до новой эры.
То, что меня не убило,
сделало из меня космонавта.
Великий слепой увидел ничто.
Кто был ничем,
тот стал Никем.
Кто был Никем,
стал многоопытным мужем.
 
«Как кто убил? Вы и убили-с»
 
Именно в этот момент
всея твари видимыя и невидимыя
вочеловечившегося Содетеля
разрывает на части взрывом,
давит автомобилем,
убивает кровоизлиянием
и всё остальное.
Именно это и называется
словом
«вочеловечился».
Богоискатель — ищи здесь.
 
Именно по моему
обвинению в преступной
небрежности в отношении всего
видимого и невидимого
и в жестоком обращении,
повлекшем землетрясение,
рак, дахау, теракт
и всё остальное, —
Бог повешен.
Вем, почто червлены ризы Твоя.
Именно потому.
 
Аnkoku butoh
 
Было так.
В полуденной полумгле
или в ночной мгле вдруг задрожал дрожать.
Не стал представлять собой себя, что-либо о себе знать.
 
Не донеся до рта еды, или не дошагнув единого шага,
или где-нибудь на полуслове спохватился:
ба! я же гол и бел, полупрозрачен. Словно бумага,
на которой никем не написано никаких слов.
 
Кто сей? с чем отождествлён?
Где он. Я — где. Я — ствол какого-то дерева, бел и гол,
полуобозначен. Какие у меня были листья, имя, плоды, какой пол?
 
Я — вчуже, в полуметре (как головная боль
после принятия тридцати семи милиграммов кодеина).
Как тридцать семь маленьких капель — в океане валокордина.
Как тридцатисемилетие — и большая живая Вечность.
Как не было.
 
Сold meat industry
 
Я в детстве был ребёнком,
в двадцать лет я был двадцатилетним,
а сейчас я тот, кто идёт по улице
Новый Арбат и натыкается глазами на вывеску
«Отечественное Охлаждённое Мясо».
 
Я плохой на 99%,
хороший на 101%,
нездешняя полыхающая душа,
я тот, кто натыкается на
«Отечественное Охлаждённое Мясо».
 
Я тридцатишестиваттная лампочка
в тридцатишестиградусной ватной мгле,
цепь не зависящих друг от друга молекул.
Я полимеризировался от ужаса.
Я тот, кто «Отечественное Охлаждённое Мясо».
 
Один как ноль
 
Одышлив, шорох и портвеен,
как порох, по ветру развеян,
зерцальцем в небесех удвоен,
вдвоём по улицам один,
 
кристальцем в голове умножен,
бегу по глазовидным лужам,
мерзавец, как никто ничтожен,
один как ноль. Мой псевдоним
 
переводим как «я не дома».
Где ж я? На дне кармана-ямы
звенят мои контрольны суммы,
они малы. Я равен им.
 
Ноктюрн
 
Гроб на колёсах гремит по чёрному городу.
Вашей молитвы просил мой сотаинник.
Он-то свою на лестнице ненарочно разбил,
выбежал из квартиры посмотреть во мраке:
 
под окном, распахнутым в сад, — гроб на колёсах.
Раздвоенная красная занавеска вылизывала
комнату, как никому не знакомый язык.
Окна упали со стен этой комнаты.
 
Белое пятно обнаружили на потолке:
сквозь тучи мрачнеет, способное причинить лунатизм.
Очень сотаинник мой боится колёсного гроба,
он-то уже на лестнице, похрустывают осколки.
 
Очень от смерти противная горечь на языке,
наверное, кто-то прямолинейный скривился бы,
иного укоренённого вовсе бы вырвало,
наш православный пока справляется.

Опрокидываешься

Воображение в нашем деле гибельно.
Приступишь к Безмерному — а вскроются измерения
слышимые и зримые. Оглашаемая вóями
ночь неразборчива; соловьи интенсивно
переговариваются на енохианском;
августовская луна символизирует июльское солнце;
темнота, очевидно, привносит требуемую
устрашающую модальность; духота душит. Всё чёрное — белое. Одновременно, ты в снегу
чёрном похрустывающем один экспонирован;
белеет оскаленный негатив леса вдали;
скалится лес из чёрного многомесячного анабиоза;
оскаленный лес — бел; всё белое — чёрт, бес.
В сердце вращается непрестанно логос трёхгранный.
Само сердце как белый питбуль и чёрный стаффордшир
сцепились и бьётся насмерть. Похоже на рукопожатие
чёрного дьявола и белого христианина. Вместо затылка — некое углубление,
в него опрокидываешься.
Низколетящее твёрдое нёбо
над немотствующим языком —
всё в тучах, лучах, иголочках, хоботках.
В нём незнакомая звезда светит как памятник.
Слава всему, приближающему конец света
и темноты, и всякого текста, подобного этому   

голосов

Вы должны быть зарегистрированы, чтобы комментировать статьи и отправлять сообщения непосредственно редакции. Пожалуйста, войдите или создайте бесплатную учетную запись пользователя.