Yep It`s Not Nope

Marble Index

Past Perfect / Past Perfect 09 Июль 2016 / Катерина Титарева (author)
 (фото: )

Фисгармония, сборник стихов Вордсворта, немного героина и четыре дня, чтобы создать шедевр. Джон Кейл и Дэнни Филдс вспоминают Нико и запись The Marble Index.

«Очень мало альбомов, которые стали бы событием, — говорит Джон Кейл. — И The Marble Index — один из них. Он уникален. Никто раньше не слышал ничего подобного, поэтому некоторым пришлось попотеть, пытаясь уловить его суть. У The Marble Index не было никаких очевидных ориентиров. The Marble Index не имел ничего общего ни с чем. Это не народная музыка, это не рок, и это, конечно, не поп-музыка. Это что-то совершенно другое. The Marble Index уносил слушателя в места, где он никогда не был, и это было странно и немного страшно».

В сентябре 1968 года Кейл и Нико встретились в Лос-Анджелесе, чтобы записать ее второй сольный альбом. Дэнни Филдс организовал прослушивание с директором Elektra Джеком Холцманом. На тот момент и Нико и Кейл вылетели из Velvet Underground из-за ссор с Лу Ридом.

«Я думаю, что Нико считала The Marble Index шансом быть принятой всерьез. Ведь она очень хотела, чтобы люди узнали что-то еще, кроме ее красоты. — продолжает Кейл. — Она думала, что ее слава ненастоящая. Ненавидела ее. Вся эта суматоха вокруг The Velvet Underground и Энди Уорхола разочаровала ее. Нико ненавидела моду. Она ненавидела быть красивой блондинкой, а иногда — вообще быть женщиной. Ее красота принесла ей много горя. Нико хотела чего-то покруче: она хотела делать собственную музыку».

«Первый сольный альбом, Chelsea Girl, Нико ненавидела. Он был чудовищно унылым. Нико говорила, что это из-за поверхностного отношения к ней. Она чувствовала себя использованной, от этого все время злилась, транслируя наружу затаенное  „Посмотрите, что мальчики заставили меня сделать!“. Она презирала мужчин. Она знала, что она лучше, чем Chelsea Girl, и никак не могла взять в толк, почему люди думали, что она хотела быть именно такой».

«The Marble Index стал возможностью доказать, что она серьезный художник, а не просто красивая блондинка. Она приложила руку к нескольким песням из Chelsea Girl, но откуда взялись песни для The Marble Index, я не знаю. Это тайна. Я знал, что она запала на Джима Моррисона и начала писать стихи. И внезапно начала писать песни, которые не были бы восприняты благожелательно, пока она была в The Velvet Underground. Это было одной из причин ее ухода».

«На что эти песни были похожи, я вообще не понимал. Я даже не слышал ни одной, пока мы были в студии. Она тогда еще не закончила альбом. У нее был небольшой блокнотик со стихами, и она сидела за клавишами и все время работала над песнями. Она не говорила о них, не говорила, что они значат для нее. Записать и спеть — это была ее ответственность. Объяснять не входило в ее обязанности. Таким образом я вообще не понимал, что происходит».

Дэнни Филдс,«корпоративный маргинал» Elektra  на тот момент был пиарщиком The Doors. Потом он подписал контракты со The Stooges и MC5, а потом Ramones. Он знал Нико с тех самых пор, как она дебютировала на нью-йоркской сцене в 1963 году. Как и Кейл, он был разочарован Chelsea Girl. По его мнению, альбом был испорчен успокоительным фолк-роком Тома Уилсона и обезображен сиропными струнными аранжировками Ларри Фаллона.

«Там была парочка хороших песен Джексона Брауна, Боба Дилана, Лу Рида. — говорит Филдс. — Но это было просто нормально. Ее голос был удивительным, она сделала с These Days нечто великолепное. Но, как по мне, партии Нико в All Tomorrow’s Parties и Chelsea Girl были слишком похожи на записи Джуди Коллинз. Я знал, что она может больше, и она тоже это знала. Она хотела, чтобы люди поняли, что она что-то большее, чем смазливая мордашка. Она ненавидела быть знаменитой только этим. Позже она нарочно стала непривлекательной. В те денечки она была Богиней Луны, такое было прозвище. Она была красива неукротимо».

«Но этого было мало. Она отчаялась быть воспринятой всерьез, — продолжает Филдс, вторя Кейлу, — Она определяла себя через необходимость уйти от красоты. Где-то в 1968 году она сказала мне, что хочет сделать альбом своих песен. Я никогда не слышал, чтобы она писала песни, но она где-то взяла фисгармонию — очень может быть, Леонард Коэн ей одолжил. Пришла ко мне и играла. Это было невероятно пугающе и чудесно».

«Она даже придумала название для альбома. The Marble Index. Это из стихотворения Вордсворта, вдохновленного бюстом Исаака Ньютона, который поэт запомнил с тех самых пор, как был студентом в Кембридже. Я подумал, что это фантастика. В смысле, ну кто читает Вордсворта в 1968 году? В 1968 читают Бодлера и Рембо. Они тогда были модными поэтами, но не Вордсворт. Он-то никогда не был модным, начиная примерно с 1779 года. В стихотворении были строки «Ньютон с его призмой и немым лицом / Мраморный перст, указующий дорогу одиноким умам в плаваниях через причудливые моря мысли».

«Мне кажется, я понимаю, как это срезонировало с ней. Ее тянуло в одиночество. Одиночество для нее было сексуальным, одиночество было интересным, одиночество делает людей любопытными и побуждает больше узнать о себе. Одиночество ее влекло. Она явно очень серьезно относилась к этому. Я тогда был в хороших отношениях с Джеком Холцманом из Elektra и сказал, что могу взять ее с собой на встречу с ним».

«Дэнни Филдс был близким другом тусовки Уорхола и представил в этом кругу Джима Моррисона. Он пришел ко мне и сказал: «Я думаю, тебе стоит послушать Нико», — вспоминает Холцман.

«Все знали Нико из-за ее близости к Энди Уорхолу. Энди был кукловод, а Нико была одной из марионеток, которая решила разорвать эти нитки. Ее не принимали всерьез, насколько мне известно, разве что как элемент его домашней обстановки, и я чувствовал, что она может на что-то сгодиться, если взяться за нее как следует. Я слышал ее первый альбом Chelsea Girl. Очаровательный, но вторичный. Для меня это было проблемой. Мне нравится записывать музыку, это бодрит, и я думал, что Chelsea Girl совершенно не впечатляет. Это был старый голос, поющий песни молодых, и, хотя она сделала These Days совершенно нереальными, я чувствовал, что она может лучше. Я хотел бы услышать все, на что она была способна».

«Она пришла, принесла инструмент и просто играла. Вот как это было. Я прослушал семь песен и понял, что это вызов. Я не думал тогда, что если бы мы пошли дальше и сделали этот чертов альбом, мы продали бы много копий. Я вообще не думал, что он будет продаваться. Но я думал, что просто обязан его сделать. Дела у Elektra шли хорошо, поэтому у нас была возможность рисковать и экспериментировать. И я ухватился за шанс. Люди думают, что звукозаписывающие компании только и делают, что зарабатывают деньги. Да, для того, чтобы экспериментировать, нужно зарабатывать. Но то, как тратить — все же важнее».

«Нико пришла в офис Джека на Бродвее с видом на Центральный парк, вытащила инструмент и стала петь свои песни, эти странные песни со странными словами, странные мелодии, уводящие в никуда. Джек слушал и, когда она закончила, просто сказал: „Хорошо, давайте делать альбом“. Я не был удивлен. Знаете, есть такие аристократы от искусства. И я уверен, что Джек признал Нико частью этой аристократии. Она снималась у Феллини в La Dolce Vita. Она записывалась с Джимми Пейджем, ее продюсировал Эндрю Луг Олдхэм. Она была в The Velvet Underground. Нельзя сказать, что она появилась ниоткуда. Но никто не был готов к тому, что она сотворила в тот день в офисе Джекса. Нервное напряжение от ее никому не известного материала было удивительным. Джек понял, что это нечто, от чего у людей отваливаются челюсти».

Холцман подписал контракт на десять тысяч и запланировал четырехдневную запись в Лос-Анджелесе. Филдс и Нико хотели, чтобы продюсером был Джон Кейл, но Холцман назначил Фрезию Могавка.

«Все, что я знал о Фрезии на тот момент — это то, что он был пожирателем огня в цирке. — вспоминает Кейл. — Но он был крутым и довольно резко реагировал на то, что мы делаем».

«Эта ее фисгармония совершенно не строила со всем остальным. Кажется, она даже сама с собой не строилась. Но Нико настаивала на том, чтобы все время играть на ней, поэтому мы должны были придумать, как отделить ее голос от этой чертовой машины. Мы пробовали много раз, записали миллион вариантов. Некоторые песни хорошо звучали, мы наложили на них что-то вроде струнного квартета. Некоторые песни были очень короткими и настолько точными, что места для улучшения просто не оставалось. Для более агрессивных песен аранжировки должны были быть тоньше, но более угрожающими. Обычно аранжировщики пытаются взять песни и реализовать в них свою какую-то схему, но я работал иначе: я работал с центральным ядром, вокруг тональности. Это сделало нашу пластинку более абстрактной, похожей на какой-то дикий гобелен. Большая часть песен была написана на одном или двух аккордах, и я должен был удержать альбом от гудения и шума. Он мог легко провалиться во что-то очень восточное. Нико бы понравилось, но я не хотел идти по этому пути. Все западное побережье было битком набито такой музыкой».

«Мы не могли требовать от Нико производительности, — говорит Кейл о о студийных сессиях. — Она могла работать только в своем собственном темпе. Точнее, в том, который задавал ей героин. Мы старались сделать так, чтобы ей было комфортно — это было самым важным. У нее практически не было студийного опыта, поэтому происходящее подчас сбивало ее с толку и она расстраивалась. Когда мы пытались нащупать баланс между треками, она не понимала, что мы делаем и думала, что мы пытаемся навредить. Она была настоящей женщиной, но могла опустить кого угодно несколькими словами, если думала, что мы пытаемся ее унизить или обесценить ее чувства. Я думаю, что очень здорово, что у нас было всего четыре дня, чтобы записаться. Это произошло так быстро, что Нико даже не успела испугаться».

Когда альбом был закончен, он состоял из восьми треков и длился чуть более получаса. «The Marble Index голосом рисует психический ландшафт огромного одиночества, зимнего пейзажа, лишь немного освещенного отблеском солнца на верхушках гор. В любом случае это было самое темное, что вообще когда-то происходило в рок-музыке. И сорок семь лет спустя альбом поражает и его магия не ослабевает. Голос Нико занимает центральное место в этой музыке, которая штормит и беснуется, бьет и лязгает, угрожает и пугает. Мелодичный хаос ищет гармонию. Она словно поет на носу судна, и встречный ветер треплет ее волосы, а голос ее — маяк в океанической качке беспорядочных аранжировок Кейла».

«The Marble Index говорит о чем-то большем, чем тоска, он словно рождает печаль глубоко в костях, ноющую боль в основании черепа. Безнадежный взгляд в уничтоженное прошлое; ничего не осталось в мире, поглощенном огнем и льдом. Из-за такой сложной атмосферы The Marble Index заслужил репутацию душного, мрачного, унылого, словно состоящего из стенания троянских вдов и звона крюков на скотобойне».

«Я был бы разочарован, если бы кто-нибудь, кто слушал The Marble Index, услышал только тревогу. — говорит Кейл. — У меня этот альбом вызывает ощущения куда более острые. Что-то происходит, и это необъяснимо. Вы не знаете, что будет дальше. Evening Of Light — это волнующе и величественно. Грандиозно, как Карл Орф. The Marble Index — это продолжение современной европейской классики гораздо более сильное, чем фолк- или рок-музыка».

«Когда я услышал альбом, первой моей реакцией было молчание. — говорит Холцман. — Я просто слушал. Это отличалось от всего, что я слышал раньше. Это было смело. Это было непросто. Не было даже мысли не выпустить этот альбом. Я знал, что это будет трудно. Это напомнило мне о Lovely Appearance Of Death Холли Вуд, целый альбом песен о смерти, исполненный а капелла. Не думаю, что он продавался, но ведь это не главное. Дело в том, что это было круто. Поняли люди это или нет — не имеет значения. То же самое я чувствовал теперь по поводу The Marble Index».

«У Джека отличный вкус. Я был уверен, что он хотел бы выпустить альбом, даже если бы продалось только четыре копии, — говорит Дэнни Филдс. — Это был блестящий альбом, никто не слышал ничего подобного. Это многое значило для Джека. На эту пластинку потратили совсем немного денег, а значит, не очень многое было поставлено на карту. У Elektra был приличный счет в банке и не составляло труда выделить немного. Не то что новый альбом Рианны».

«Что мне особенно понравилось, так это то, что не было ничего похожего, — говорит Холцман. — Да, музыка мрачная, она удручает, ее нелегко слушать. Ну и что? Вас предупредили с самого начала, и вы должны открыться музыке до самого дна. Людям, которые делают это, открывается важная истина об артисте и что он пытается дать этому миру что-то, чего раньше не было. Это удивительная запись».

Нико больше не делала альбомов для Холцмана, хотя записала еще три с Кейлом: Desertshore, The End и Camera Obscura — до того, как умерла, упав с велосипеда из-за сердечного приступа на Ибице в 1988 году. Ей было 49 лет.

Холцмана беспокоило героиновая зависимость Нико, ее убивавшая. «Работать с ней в рамках лейбла стало невозможно. — говорит он. — Я был разочарован ее неспособностью выполнять обещания. Она была безответственна. Кроме того, были в ее жизни и другие вещи, которые делали ее в лучшем случае ненадежной».

«До того, как она официально вылетела из Elektra, она исчезла после инцидента в отеле Челси: пьяная Нико тыкала в глаза женщине разбитым бокалом. Когда Кейл рассказал мне об этом, я вспомнил, что партия Черные Пантеры была как-то в этом замешана и угрожала Нико расправой. У меня было одно решение для всех вопросов, — рассказывает Филдс. — Тусовка Уорхола вытащила ее, посадила на самолет в Каир в пять утра. Никто не был покалечен или убит, но давайте просто скажем, что она была достаточно умна, чтобы уехать из Нью-Йорка».

«Это типично для нее, — говорит Кейл о европейской эмиграции Нико. — Она отправлялась туда, куда ей хотелось. Но оказывалась в каком-то совершенно ином месте. В этом была вся Нико» 


по материалам Uncut

Катерина Титарева

Author

Катерина Титарева

голосов

Вы должны быть зарегистрированы, чтобы комментировать статьи и отправлять сообщения непосредственно редакции. Пожалуйста, войдите или создайте бесплатную учетную запись пользователя.