Yep It`s Not Nope

Марат Гельман как есть. Искусство должно или Плохое время для обобщений

As ISis / As ISis, Interview 13 Июль 2016
 (фото: )

До XVII века, когда говорили «ученый», имели в виду «ученый-физик». Потом появились ученые-химики и так далее. И все это наука. Но при этом занимаются наукой разные люди: кто-то исследует, кто-то продолжает заниматься физикой, не механической, а какой-то другой. Кто-то занимается генетикой, выращивает органы. И так далее. То есть, наука это что? Наука это познание через поиск обобщения.

Искусство — способ самопознания цивилизации. Только наоборот. Всякий раз происходит поиск уникального. Вот работа Александра Бродского — огромный шкаф, который разбит на отдельные секции, клетки. Сорок таких клеток, там только что были животные, они куда-то ушли. И в каждой клетке совершенно одинаковые блюдца с молочком, а вот какашки у во всех разные. Такой вот образ искусства, в отличие от науки, которая в разных явлениях пытается найти общее, обобщение. Падение — вывели формулу падения, и, что бы ни падало, — с помощью этой формулы можно высчитать, когда упадет. Обобщить. А искусство — это наоборот. Из одинакового каждый выносит свое. Выяснилось, что при всех этих переходах исторических, когда одни хотели, чтобы было сакральное, а другие — чтобы было подобное, художнику осталось только воспроизводство уникального.

Особенно во время, когда воспроизводство образов — вопрос массового производства. Глянцевая журналистика дает гораздо больше образов, чем вся художественная среда. Просто потому, что ее много, она всегда коммерческая, она почти всегда качественная. В искусстве, условно говоря, качественного всегда меньше, чем некачественного. Потому что в коммерции фильтрация «качественное — некачественное» происходит до того, как продукт выйдет на рынок. В искусстве же наоборот.

Причем очень важно понимать, что уникальное — это не означает «новое», это не тождественно. Мода — это отдельный вид спорта. Уникальное это даже необязательно твой внутренний мир. Потому что внутренним миром мы тоже бываем похожи — холерики, сангвиники, — не такие уж мы уникальные, как нам кажется.

В шестидесятые случилась очень важная вещь — диверсификация культурного фетишизма. Это механизм, по которому оригинал стоит все, а копия ничего. Механизм начал давать сбой, когда появились копии без оригинала. Говоря о литературе, фотографии, кино, — можно ли сказать, что на этой дискете оригинал, а на остальных — копии? И на какое-то время поиск ответа на этот вопрос стал самым интересным в искусстве. В какой-то момент художники даже старались избегать примет авторской работы.

Как обычно это бывает, они не отменили, они изменили. Они не отменили произведения искусства, живопись, но они изменили общую ситуацию в искусстве так, что акционизм стал таким же жанром как графика.

Вот, например, художник-акционист Павленский. Человек против системы, один в поле воин. В принципе, можно было бы говорить о нем как об Илоне Маске, Джулиане Ассанже, — сейчас появляются такие герои. Они противопоставляют себя огромной машине. Но они от технологий, а он нет. 

И вот огромная машина ничего не может сделать простому человеку. Там ЦРУ, здесь Кремль. И есть принципиальное отличие, — он работает против тоталитарной системы, против системы, которая как бы доказала всем право силы. И вот сегодня против нее «сила слабого человека». В этом смысле художественный образ Петра связан с Христом. Потому что Христос отказался в свое время от силы, показал, что он слаб, но именно этим и силен. Потому что ты ничего не можешь сделать человеку, который… Понимаешь, он закатал себя в проволоку, зашил себе рот или отрезал уши, — и приходит некая сила, «я сейчас тебя накажу». Что она сделает? Она у огромного и богатейшего Прохорова может отобрать бизнес. У нее для всех есть инструмент подавления. Но Петру она не может сделать ничего. Хуже, чем то, что он сам себе делает, она не может. Его судят — он просит переквалифицировать статью на экстремизм, двадцать лет. Сила слабого человека.

Церковь была построена тогда, когда Христос воскрес. До этого у него были просто слушатели. У Павленского тоже есть слушатели. Но Христос был единственным актором. Не то чтобы я хочу провести параллель. Но и в том и в другом случае — сила слабого человека, и она очень четко говорит. Первое — ты что-то можешь. Второе — не нужно искать силу. Как только ты создашь организацию, скажем, для борьбы, тебе тут же внедрят в организацию шпиона. А Павленский одиночка, он говорит, любая институция — это твоя слабость, любая семья — это твоя слабость. То есть, нужно быть вот таким художником, собственно говоря, только у художника достаточно сил противопоставлять себя системе. Точнее, система ничего не может противопоставить ПавленскомуПавленский, опять же, не Бренер, например. Многие акционисты политизацию отрицали. Они говорили, — это искусство, это акция, это не политика. Павленский же принципиально говорит — нет, это политика.

Это экстремизм. И это политика художника. Именно поэтому он не сжигает себя на Красной площади, а прибивает гвоздем. Но это та же самая политика, как если бы себя сжег. Нужно сказать, что если он продержится еще какое-то время и его не закроют по какому-то следующему делу, он сможет изменить ситуацию. Потому что очень много порядочных людей сейчас в России, которые ведут себя непорядочно. И в своем кругу они говорят, «а что я могу сделать? Накрыло. Россия попала в какую-то беду, не в тот период нашей жизни, ничего сделать нельзя, там политика». Это выбор. А выбор можно сделать элементарно. Вот, смотри — раз, два, три, четыре, — показывает Павленский.

Политическое искусство построено на том, что оно в максимально плотном контакте с действительностью. Будет другая действительность — будет другое искусство.

В мире нет проблемы аналогов. Проблема аналогов — это проблемы стран третьего мира. В целом, потому что аналоги с одной стороны есть всегда, а с другой стороны их нет никогда. Всегда в чем-то похожи, а чем-то различаются.

Мы пропустили несколько серий в таком глобальном фильме об истории искусства, когда в мире была большая серьезная дискуссия об этой категории художников — в шестидесятых и семидесятых. Поэтому у нас еще происходят какие-то дискуссии по этому поводу. А в мире нет дискуссий на эту тему, там просто смотрят как это развивается. Показательна ситуация с Pussy Riot: они были в тюрьме, а у нас обсуждали их вокальные данные. А Мадонна не рассуждала, она с ними спела. Потому что политическое искусство взывает к солидарности и для европейских художников это главное.

Важен поступок. Это как если бы спасли ребенка, а спасителю говорят, — «ой, до тебя уже столько раз спасали. Этот спас ребенка, этот спас ребенка, пятый раз за последние 10 лет». Когда совершаются поступки, ты уходишь вообще от подобного контекста.

Собственно говоря, Павленский не только против власти, Павленский против говна в искусстве. А солидарность нужно проявлять всегда, чем бы ты ни занимался. Сейчас, когда в России такое происходит, оказывается, от художника требуются качества, которых раньше не предполагалось. Вроде как художник не обязательно должен. Но оказалось, что.

С Александром и Ольгой Флоренскими

С Александром и Ольгой Флоренскими

 

При этом художник сошел с пьедестала. Та дистанция, которая раньше была между художником и нами исчезла. Художник такой же как и мы, мы наравне. И сама фигура — даже не титана, а звезды, — уже сомнительна.

Это просто объяснить, когда приводишь науку. Когда-то наука была единой линией, поэтому все, что происходило на этой линии, все открытия, — было выпукло, очевидно и ярко. Теперь наука разбилась на тысячи таких направлений, в которых делаются открытия. Масштаб их уже, конечно, меньше, но их много, это уже не одна линия, а тысяча.

Изменилась и сама наука. Раньше в науке были титаны — двадцать, допустим, титанов, — и пишут, соревнуются, кто быстрее. Маятник Фуко. Сейчас наука — десятки тысяч институтов. Есть ли место титанам сейчас? Художник есть в каждой дизайнерской компании. Художник стал массовой фигурой. А масштаб каждого в отдельности, места в социуме вот эти десятки тысяч занимают столько же, сколько занимали десятки. У художника все меньше вещей, которые можно рассказать аудитории и все больше вещей, которые можно рассказать одному.

Сейчас плохое время для обобщений. Когда человек говорит, например, что искусство должно задавать некую планку. А может, оно должно разрушать эту планку? Целеполагания давно нет, попытки сделать единое целеполагание завершились до второй мировой войны, когда появились все эти манифесты. Что такое манифест? Это я говорю: «искусство должно…»

А сегодня, даже если художник говорит «искусство должно», он имеет в виду — я должен, мое искусство. Кто-то говорит, искусство должно быть вне политики, имея в виду — мое искусство будет вне политики. На это можно возразить, что искусства не бывает без политики. И это тоже правда — для конкретного человека.

Уходит если не массовость, уходит трендовость, единый диспут, единое направление. Каждый решает свои задачу. Они как-то соотносятся с общим художественным контекстом, но внутри контекста у каждого свои задачи. Кто-то говорит, я работаю для публики, кто-то говорит, она мне неинтересна. Своя стратегия. Примут ее или не примут, — она должна быть убедительна. Словом, каждый выстраивает свою стратегию, как считает нужным. Есть глобальный музей, общий контекст. Желательно из него не выпадать. Все остальное ты определяешь самостоятельно  

голосов

Вы должны быть зарегистрированы, чтобы комментировать статьи и отправлять сообщения непосредственно редакции. Пожалуйста, войдите или создайте бесплатную учетную запись пользователя.