Yep It`s Not Nope

Short Story / Literature

Конструкторы, или Бесконечность-2

10 Февраль 2017 / от Алексей Росовецкий (writer), Николай Явир (illustrator)
 (фото: )

Конструкторство (см. также «Конструкция») — не имеющая надежных экспериментальных доказательств способность мозга передавать образы сновидений другому мозгу на расстоянии. Википедия.

 

— Проснитесь! Вам пора просыпаться!

Хорошо поставленный голос, без сомнения, миловидной молодой женщины, ворвался в пространство сновидения чужеродным звуком. Меня вежливо тормошили за плечо. Разлепив глаза, я увидел по-заячьи улыбчивую стюардессу, и мне оставалось только улыбнуться в ответ.

Оглядевшись, я обнаружил себя в сидячем салоне скорого поезда. Как же они называются? Кажется, «ИнтерСити»? Сидение было теплым и удобным, вагон безлюден, из динамиков доносилось едва слышное «Болеро», к большим, словно аквариумы, окнам прильнула ночь.

— Да-да, конечно, — пробормотал я. — Спасибо большое, дайте мне несколько секунд.

Стюардесса снова улыбнулась и отправилась дальше. Я протёр глаза и, перегнувшись через сидение, посмотрел ей вслед: мне нравились девушки худенькие и стройные, как Светлана. Ощутив, как по ногам заискрились лёгкие разряды тока, я улыбнулся во весь рот и понял, что наконец-то проснулся. Мне всегда легко и быстро удавалось отряхнуть, словно прах, остатки сновидений, что продолжали клубиться туманными клочьями на периферии сознания, и ввинтиться в окружающую действительность, это было профессиональное.

Итак, я в поезде, скоростном поезде «ИнтерСити», ни чемодана, ни пальто при мне не было, как и ответа на вопрос, откуда я ехал, куда именно и для чего; в голове звенела пустота, которую я пытался прикрыть напускной бодростью. Насвистывая «Болеро», я шагнул из вагона на пустой перрон Киевского вокзала — ну что же, хоть какая-то определенность. Ночной холод пробирался под пиджак, даже поездам было холодно, от дыхания вагонов исходил пар. Подняв воротник и убрав руки поглубже в карманы, я побрёл к лестницам, что вели к конкорсу, который соединяет Южный и Центральный терминалы вокзала, прикидывая, открыты ли сейчас закусочные, где можно рискнуть согреться вокзальным кофе с коньяком. (Скверные оба, один другого хуже, но что поделать.)

Мечтая о кофе, я распахнул стеклянные двери перехода, пересчитал всё ступеньки наверх, но тотчас же забыл, сколько, потому что вместо конкорса с закусочными я вышел прямо в холл Центрального вокзала. Переход между двумя терминалами попросту исчез, как будто стёртый из моего сознания ластиком. Но этого не могло быть! Пока меня никто не заметил, я нырнул за колонну, как бросаются в воду, присел на карточки, затаился, стараясь обернуться тенью на мраморной стене. Ну что же, сказал я себе, восстанавливая дыхание, теперь понятно, почему ты проснулся в поезде без малейшего представления о том, как ты в нем очутился.

Это означало только одно: я находился внутри конструируемого сна.

Разглядывая окружающую меня конструкцию — лепнину на стенах, где каждая деталь была воссоздана со всей любовью и тщанием, шрифты газетных заметок, которые складывались в осмысленный текст, всматриваясь в лица заспанных пассажиров, что бродили вокруг, чтобы не заснуть, я одновременно и восторгался мастерству, и завидовал мастеру. Это была работа высочайшего уровня исполнения, точная имитация ночного вокзала, каким я его помнил.

Значит, так, если я вижу сон, который представляет собой конструкцию, то есть управляемое извне сновидение, тогда мне нужно найти то, что мы называли ключом, а это могло быть все, что угодно. Прикидывая, с чего начать, я разглядывал пассажиров, беспокойно спящих на своих чемоданах, и спрашивал себя: любопытно, что может видеть во сне человек, который снится другому человеку? Светлане всегда нравились такие парадоксы, но пассажиры, скорее всего, были простыми статистами, не станем тратить на них драгоценное время. Начнем с вывесок.

Я вышел из-за колонны и неспешно прошелся по холлу. «МИЛИЦИЯ»? Это вряд ли. «ВЫХОД НА ПЕРРОН»? Не годится, я только что оттуда. Лавка с газетами и журналами закрыта, а жаль, возможно, ключ содержится в заголовках, но на всякий случай все же пробежался взглядом по первым страницам — вроде бы, ничего интересного, только какой-то крикливо-желтый еженедельник сообщал, что известный киевский конструктор умер от сердечного приступа. Интересно, кто бы это мог быть? Я знал всех конструкторов в городе лично, но фотографию было не разглядеть, и я не стал терять времени. Кто бы ты ни был, легких тебе снов, брат, а я пошел дальше.

Эскалатор? Нет, здесь все в порядке — как и полагается по ночам, эскалатор остановлен. Время прибытия поездов? Тоже ничего интересного. А кстати, откуда я приехал? Информацию о прибывающих и уходящих поездах уже успели убрать с электронного табло, я отправился к стойке с расписанием поездов поискать свой, и в этот момент, как это часто бывает в конструкциях, ключ нашёлся. Ключом являлась большая красная вывеска «СПРАВОЧНАЯ» слева от дверей, ведущих на привокзальную площадь.

А за стеклом справочной я увидел Светлану.

Она постарела, у глаз и по краям тонких губ появились незнакомые морщинки, но она оставалась такой же прекрасной, как и в день нашей первой встречи, обознаться я не мог. Светлана с едва заметной улыбкой следила за мной сквозь стекло, а я продолжал торчать у стойки, не в силах разлепить губы, жадно всматриваясь в такое знакомое, но теперь ставшее чужим лицо, и вспоминал нашу первую встречу.

Стояла поздняя осень, теплая и бархатная — даже по ночам температура не опускалась ниже трех градусов, но тротуары уже были драпированы желтовато-красной листвой, хрустящей под ногами, словно предчувствие скорого снега. Я шёл на вечеринку, которую организовал один из первых киевских конструкторов. Это развлечение только входило в моду, и богатые тусовщики охотно платили за увлекательные сновидения, которые им конструировали такие, как я. Как будто в кино сходил, но вместо наскучившего 3D смотришь фильм, снятый в единственном экземпляре и только для тебя одного.

Сам я только-только начал осваиваться в Киеве и готовился конструировать едва ли не третий или четвертый свой сеанс на новом месте, с новыми людьми. Тогда на весь четырехмиллионный Киев насчитывалось всего лишь четверо конструкторов, включая тринадцатилетнюю школьницу. О том, что она умеет конструировать, узнали случайно — да и сама девочка до поры до времени не подозревала о врожденном таланте мучить кошмарами своих обидчиков в школе и нелюбимых учительниц. Она конструировала без непосредственного контакта с клиентом, на расстоянии, что поначалу казалось всем нам фантастикой. Позже я тоже смог этому научиться, но той осенью, когда я стал киевским конструктором номер пять, мы все еще использовали датчики, крепившиеся к вискам.

Конструктор, который устраивал вечеринку, самовольно занял огромную трехкомнатную квартиру в старинном доме на Малой Житомирской улице, в самом сердце Киева. Он установил железную дверь, подвел электричество, отремонтировал водопровод и превратил комнаты в заброшенном доме в некое подобие частного клуба. Потолки были украшены осыпающейся лепниной, остатки обоев на стенах плотно завешаны картинами и рисунками, причем попадались очень выразительные, а в гостиной хозяин поставил дорогую звуковую систему. Ди-джей с тонкими усиками и сложносочиненной курчавой прической сосредоточенно извлекал звуки одновременно из двух пластинок: он сводил величественное, но в то же время ироничное «Болеро» с какими-то булькающими звуками, модными в том сезоне.

— Мавр, — картавая девушка лет шестнадцати показывала своей спутнице пластиковым стаканчиком, в котором мертвело шампанское. — Смотри, это же Мавр пластинки крутит.
Непонятно было, как они здесь оказались, кто им налил шампанского, никто не знал, как их зовут — по комнатам слонялись компании едва знакомых между собой гостей. Поклонники новомодного развлечения распознавались среди остальных по особым прическам с высоко выбритыми висками.

Я слишком рано пришел и теперь точно также бесцельно бродил из одной комнаты в другую, разглядывая гостей. Вокруг все усиленно выпивали, раскуривали огромные бонги, где-то по темным углам натужно втягивали носом воздух, приходя в себя после понюшки. Мне предстояло ночью конструировать, а значит, следовало иметь ясную голову. Я мужественно пил яблочный сок.

Компания, с которой пришла Светлана, заняла угол самой дальней комнаты, так что я не сразу заметил худенькую девушку на подлокотнике старого кресла. Она курила сигарету и смеялась — наверное, рассказывал что-то очень смешное развалившийся в кресле молодой мажор, которого я сразу же невзлюбил. Меня как-то сразу поразила ее тонкогубая улыбка и ямочки на щеках, а когда девушка распрямилась, чтобы выбросить сигарету, в этот момент для меня все окончательно сложилось — изящество ее движений и жестов, нос с легкой горбинкой, бурбон, который она пила из пластикового стаканчика, звуки «Болеро» и, конечно же, то невеселое обстоятельство, что с самого дня переезда в Киев у меня еще не было женщины.

Да, теперь я вспомнил — и снова очутился у окошечка справочной на Киевском вокзале, по-прежнему оставаясь внутри конструкции. Но кто же конструирует для меня этот сон?

Я огляделся: здание вокзала опустело, погас свет гигантских люстр, электронное табло с расписанием поездов тоже отключилось, только в дальнем углу светилась надпись, указывающая на выход, — но этот выход по-прежнему никуда меня не приводил.

— Ты решила попробовать в тот вечер конструкцию, — я продолжал вспоминать вслух, жадно всматриваясь в постаревшее лицо женщины за стойкой.
— Да, и во сне ты меня бессовестно поимел!

Светлана засмеялась и поправила прядь длинных прямых волос таким знакомым мне жестом, как будто поднимала в приветствии длинную узкую ладонь. Да, именно так я и поступил той ночью в сквоте на Малой Житомирской, когда она вызвалась опробовать новомодный аттракцион, но что поделать: я сразу же понял, как непросто привлечь внимание этой гордой красивой девушки, придется как следует ее удивить. И я, закрепив на выбритых висках датчики и осенив крестным знамением двери и окна, сконструировал очень реалистичный сон, вложил в эту конструкцию не только долгие недели воздержания, но и весь свой дар.

— Что было дальше? Я вспомнил нашу первую встречу, но дальше не помню ничего.
— То, что ты не помнишь, это нормально. Постепенно память к тебе вернется, а я тебе помогу. Слушай, что было дальше. Ты первым додумался конструировать сны для терапии. Лечил людей сновидениями — от бессонницы, депрессий, неврозов, стрессов, даже от эпилепсии. Ты был не только первым таким конструктором, но одним из лучших. Довольно скоро ты стал много зарабатывать. Это льстило самолюбию мальчика с кучей провинциальных комплексов. Но мне всегда было с тобой интересно и хорошо.

Я замер в темноте, боясь пошевелиться. Это было очень странное ощущение: постепенно вспоминать все то, о чем рассказывала Светлана, как будто ее слова открывали замки, за которыми мои воспоминания были заперты от меня самого.

— Но ты оказался не готов, успех и серьезные деньги пришли к тебе слишком рано. Ты легко всего добивался, почти не затрачивая усилий. Это тебя и сгубило. Мне понадобились многие годы на то, чтобы обучиться конструировать. А ты просто сел на поезд, приехал в Киев — и начал конструировать так, как никто другой до тебя. Дальше дорога вела только вниз. Сначала кто-то насыпал тебе «дорожку» героина, ты понюхал, тебе понравилось. Через пару месяцев ты уже кололся каждый день.

Предпоследний замок щелкнул язычком.

— Я всегда был увлекающимся человеком, — мне оставалось только улыбнуться, несмотря на подступающий к горлу комок. Слезы? Нет, ужас.
— Мы превратились в двух уставших друг от друга людей, которые зачем-то продолжали жить в одной квартире. А однажды я пришла домой…
Светлана сделала незнакомый жест, в нем угадывалась растерянность, а я никогда раньше не видел ее растерянной. Впрочем, дальше было понятно без слов: мне вспомнился заголовок на первой странице желтого еженедельника в киоске с газетами и журналами.
— Это значит… — я все же что-то пробормотал, нервно приглаживая наэлектризованные волосы на затылке.
— Это значит, что ты мертв. Причем уже двадцать девять лет. Если бы я не опоздала на эти пять или десять минут, то смогла бы тебя спасти. Я нашла тебя на диване в гостиной. Ты даже шприц не успел вытащить из руки.

* * *

Мне казалось, что ты и сам тогда, в наши последние дни, понимал, что все в твоей жизни идет не в том направлении, в котором тебе хотелось бы и дальше уверенно и бодро шагать. Отчетливо понимал, но ничего уже не мог изменить. Да, уже можно было с уверенностью сказать: «в твоей жизни», а не «в нашей». Но ведь ты не мог честно признать для самого себя, что дорога эта ведет в загробное никуда, а тем более, признаться в этом мне. Тебе всегда хотелось казаться более независимым и чуточку сильнее, чем тебя сотворила природа и обстоятельства. А я все делала для того, чтобы ты чувствовал себя с другими и рядом со мной независимым и сильным, хотя в действительности часто увлекался и был податлив. Так что часть вины лежит и на мне тоже.

Однажды мы сидели дома и бесцельно убивали время под негромкую музыку и телевизор с выключенным звуком — он давал нам удобную возможность не замечать друг друга. Мы молчали, ты равнодушно следил из-под прикрытых век, набрякших от опиатов, за мельтешением картинок на телеэкране. И вдруг посреди тишины, когда закончилась первая сторона очередной пластинки твоего любимого Равеля, ты спросил меня (в этой комнате больше некого было спрашивать):

— Как ты думаешь, душа существует?

Я ненавидела новообретенную хрипотцу в твоем голосе, этот опиумный акцент. Героин уже крепко держал тебя за горло, и ты с трудом мог переговорить шум дождевых капель, стучавших в барабан оконных стекол и откосов.

— Почему ты об этом спрашиваешь? — спросила я, только чтобы не молчать, разбить словами эту невыносимую тишину.

Ты пожал плечами. Даже такой привычный жест теперь стал для меня чужим, как будто кто-то другой, незнакомый и явно лишний в этой комнате, неумело старался подражать тебе.

И ты прошелестел, что вычитал у какого-то английского философа о том, что если мертвец может приходить в наши сновидения, значит, душа существует. И тогда ты спросил себя: а может ли живой человек, обученный конструировать, проникнуть в сон мертвеца? Потом ты вспомнил давний разговор с каким-то московским астрологом, полагавшим, что люди, умершие во сне, навсегда остаются в пространстве сновидений.

(Возможно, ты оценил бы шутку: недавно я наблюдала этого астролога по телевизору, он так и не успел поверить свою теорию практикой.)

И тогда ты снова спросил себя: если смерть приходит к человеку во сне, означает ли это, что какая-то часть его сознания продолжает существование?

— Похоже, что я нашел ключ к бессмертию, — улыбнувшись бледными губами, ты замолчал, закрыл на какое-то время глаза, чтобы собраться с силами, а затем тяжело поднялся с дивана, чтобы перевернуть пластинку.

Я видела, что ты с трудом держишься на ногах, но стараешься этого не показать — и сделала вид, что не замечаю.

Я выбросила этот странный разговор из головы, но после того, как ты ушел, часто возвращалась мысленно к твоим словам, перебирая их, словно костяные четки, и понемногу они обрастали плотью понимания. Впрочем, сперва должны были пройти долгие, наполненные одиночеством месяцы, прежде чем я поняла окончательно, что тем дождливым вечером ты искал пути назад, в эту комнату, к этому дивану, к этому проигрывателю пластинок и к телевизору с выключенным звуком. Ко мне. Но чтобы вернуться, тебе для начала нужно было уйти.

* * *

Я поднял лицо навстречу ее взгляду.

— Впечатляет. Ты отлично выучилась конструировать. Я сам не смог бы сделать лучше.

Светлана засмеялась, как будто бусы на ее ключицах рассыпались по полу прыгучими костяными бусинами.

— Спасибо. Но согласись, какая ирония. Определенная часть сознания человека, который умирает во сне, не умирает вместе с физической оболочкой. Эта часть сознания навсегда остается в пространстве сновидений. Ты не находишь, что целую вечность видеть чужие сны — это идеальный ад для конструктора?

Я пожал плечами. Когда ты понимаешь, что мертв, и только часть твоего, каким-то чудом уцелевшего сознания продолжает видеть сны, испытываешь умиротворение, не доступное для понимания живых. (Либо только притворяющихся перед другими, что они ещё живы.)

Оказывается, страх смерти гораздо страшнее осознания того, что ты умер. Это осознание примиряет тебя с неизбежным, а вот страх смерти способен навсегда лишить тебя радости наслаждаться каждым новым закатом и рассветом.

— Но ты ведь смогла меня найти в этом, как ты говоришь, аду. Как это тебе удалось?
— Это долгая история.

Я усмехнулся.

— Похоже на то, что сейчас мне некуда торопиться.
— Мы были вместе только четыре года, причем последний год был не самым лучшим в нашей жизни. В мой жизни. Но когда ты умер, все изменилось.

Светлана говорила спокойно, но ей все же понадобилась короткая пауза.

— Я не могла заставить себя жить так же, как раньше. Чтобы найти какой-то смысл, я занялась конструированием всерьез. Много читала. Встречалась с людьми, которые могли ответить на мои вопросы. Ответов было очень мало. Но те ответы, что я получала, давали надежду. Со временем я выучилась правильно попадать в циркадные ритмы каждого человека. Я поняла, как грамотно чередовать стадии сновидений, чтобы избежать излишней нагрузки на мозг. И как сделать так, чтобы дельта-сновидения оставались в памяти пациента надолго, а не забывались сразу же, как только он выйдет из конструкции. Все встало на свои места, когда я вспомнила твои слова, которые ты мне однажды сказал. О том, что время существует только в пространстве сна.

Я растерялся.

— Если не успел, значит, еще скажешь, — улыбнулась Светлана. — Поэтому запоминай как следует, чтобы ничего не перепутать, когда будешь мне это говорить.

Светлана показала рукой в темноту за моей спиной. Я обернулся, и табло расписания прибытия поездов вспыхнуло сотканными из зеленых точек буквами: «ВРЕМЯ СУЩЕСТВУЕТ ТОЛЬКО В ПРОСТРАНСТВЕ СНОВИДЕНИЙ». Я поежился, будто попал под струю холодного ветра. Хотя не мог, конечно же, ничего ощущать, ведь меня просто не было.

— Слушай дальше. Реальность — это сегодняшний момент, который мы проживаем здесь и сейчас.

Здесь бы я поспорил, но счел за лучшее снова промолчать.

— В прошлое невозможно вернуться по той простой причине, что оно отмирает на чисто физическом уровне. Каждое слово, которое мы произносим, каждый поступок, который совершаем здесь и сейчас, каждую новую минуту и секунду навсегда застывает в прошлом. И это уже никогда нельзя изменить. А что касается будущего, то его попросту не существует. Точнее, существует бесконечное множество различных вариантов будущего, из которых нам доступно два или три. Эти два или три варианта будущего предопределяет выбор, а с ситуацией выбора мы сталкиваемся каждый день по многу раз. Каждую минуту мы выбираем свой вариант будущего, и он навсегда становится отмершим прошлым.

Светлана перевела дыхание.

— И только в пространстве сновидений будущее, настоящее и прошлое могут пересекаться в одной точке. В том пространстве, которое мы называем реальностью, это невозможно.

Мне показалось, что внутри завибрировал каждый нерв.

— То есть, ты хочешь сказать, что с помощью конструкции можно путешествовать во времени? Подожди, подожди… Получается, что конструкция…

И в эту же секунду незаконченная мысль стала материальной. «КОНСТРУКЦИЯ, — засветились над головой буквы, как будто сотни крошечных светофоров давали мне зеленый свет, — ПОЗВОЛЯЕТ ПЕРЕМЕЩАТЬ СОЗНАНИЕ В ЛЮБОЙ ОТРЕЗОК ВРЕМЕНИ, В КОТОРОМ СУЩЕСТВУЕТ ФИЗИЧЕСКОЕ ТЕЛО НОСИТЕЛЯ СОЗНАНИЯ».

— Мы вместе до этого додумались, — кивнула Светлана и поправила прядь длинных прямых волос таким знакомым мне жестом, как будто поднимала в приветствии длинную узкую ладонь. — Другое дело, что для этого нам понадобилось почти тридцать лет поисков и ошибок. Зато впереди у нас целая вечность. Ты готов стать бессмертным?
— Думаю, — улыбнулся, — я уже бессмертен.
— Тогда пора просыпаться. И не забудь пожелать мне доброго утра. Это будет пароль, который позволит мне понять, что все удалось.

Светлана хлопнула в ладони, и пространство вокруг меня свернулось в густое непроглядное желе, словно я оказался глубоко под водой, а дальше толща этой теплой воды начала стремительно выдавливать меня на поверхность. Переход от конструкции к пробуждению был мгновенным и, как это часто бывает во время быстрого перехода, болезненным — каждый, кто хотя раз в жизни дрался, знает это ощущение вибрирующей пустоты в голове, как после сильного удара.

Доброе утро?

Непослушными пальцами я соскреб с кожи датчики, осторожно пошевелил головой и только тогда попробовал сесть. Заботливые руки усадили меня на пол, и я рискнул открыть глаза.

Возвращение из конструкции всегда давалось мне легко, но сегодня показалось мучительным. Зрение восстанавливалось с трудом, вокруг молчаливо толпились люди, но лица пока еще не различались между собой, сливаясь в невыразительное пятно. Наконец-то я понял, что нахожусь в сквоте на Малой Житомирской улице, в самой дальней его комнате, где мы обычно конструировали, чтобы танцы и музыка не мешали сосредоточиться.

Напротив, прямо на полу, скрестив длинные худые ноги, сидела девушка — кажется, ее звали Светлана, это для нее я конструировал тем вечером. Из тонко очерченного носа с легкой горбинкой вытекла струйка крови, успевшей подсохнуть, пока докатилась до подбородка. Девушку поддерживал за плечи молодой мужчина.

— Что ты наделал? — он крепко прижимал к себе Светлану — наверное, чтобы не броситься на меня с кулаками. Я пожал плечами и усмехнулся.
— Со мной все хорошо, — Светлана отстранилась, но заботливый молодой человек всеё не хотел отпускать ее плечи.
— Я же сказала, Игорь, не трогай меня! — она резко вскинула руки.
— Как скажешь, — Игорь поднялся, отряхнул колени и с недобрым выражением глаз отошел в сторону. — Друзья, дайте Светочке немного прийти в себя, и она нам все расскажет!

Только я начал различать лица вокруг, как они все исчезли, очень кстати сгрудившись вокруг очередной бутылки. Я поднял глаза на Светлану и увидел собственное отражение в ее зрачках.

Подал платок стереть кровь, затем протянул ладонь и помог подняться с пола. Светлана нетвердо держалась на ногах, и мне пришлось обнять ее, чтобы не сползла обратно на пол. Обернувшись, я поймал над ее плечом изумленный взгляд Игоря, но мне было все равно, а он так и не решился подойти.

— Я в норме, — едва слышно, только для меня проговорила Светлана, отстранилась, и мы вышли на балкон.

После душной комнаты сквота осенний воздух одновременно будоражил и бодрил. Солнце запускало пальцы-лучи сквозь кроны худых деревьев Малой Житомирской и нежно касалось наших лиц. Хотелось надышаться на всю оставшуюся жизнь, — и Светлана спрятала сигаретную пачку обратно в карман джинсов.

— Доброго утра, — помедлив немного, я все же произнес пароль, и в этот момент все стало настолько просто и ясно, что мы одновременно засмеялись — тихонько, стараясь не привлекать внимания людей в комнате.
— Доброе утро, — ответила Светлана. — Похоже на то, что у нас с тобой все получилось 

Алексей Росовецкий

Writer

Алексей Росовецкий

Николай Явир

Illustrator

Николай Явир

голосов

Вы должны быть зарегистрированы, чтобы комментировать статьи и отправлять сообщения непосредственно редакции. Пожалуйста, войдите или создайте бесплатную учетную запись пользователя.