Yep It`s Not Nope

Развод

Short Story / Short Story 26 Июнь 2016 / Женя Янович (author)
Женя Янович. Развод (фото: )
Женя Янович. Развод

Так случилось, что вернувшись домой после долгой субботней смены, я обнаружил великолепный ужин, приготовленный для меня женой. Стол быт покрыт пурпурной скатертью, сиреневые салфетки томились под бокалами шампанского. Филе махи—махи с манговой сальсой и фиолетовая перуанская картошка весьма неплохо смотрелись на столе, а гуакомоле с кукурузными треугольниками очень неожиданно поддерживали все остальное. Я, конечно, обрадовался, и, чмокнув благоверную, скинул вес прошедшего дня с плеч и взялся жевать, игнорируя салфетки.

— Шикарный ужин, Грэйси, — не отвлекаясь от кукурузного треугольника с гуакомоле, сообщил я жене. — У нас событие?

Мы были вместе уже семь лет, пять из которых женатыми. Не задержавшись, Грэйси сказала:
— Женя, ты думаешь, я что-то в жизни упускаю, проводя все свое время с тобой?
Коротко и ясно.
— Конечно, ты многое пропускаешь, — смутившись и дожевав ответил я. — Но, в то же время, ты строишь нечто, что переживет все остальное.
— Я хочу попробовать все остальное. — сказала Грэйси.

Я доел ужин, упаковал чемодан и оставил дом, машину и жену позади.

Чемодан я довольно быстро потерял, напившись и обоссавшись у бара под названием «Байкеры буддисты». Явно клиенты этого заведения не были ни байкерами, ни буддистами. Это был мой любимый чемодан, все мои документы кроме «зеленой карточки» кто-то забрал в подарок Далай Ламе, пока я в мокрых джинсах валялся за сценой. Я и теперь чувствую легкую обиду, что кто-то осмелился своровать «тот» чемодан.

Всем я говорил, что жена выкинула меня из дома и я живу на улице, и все мне покупали по пиву. Я хватался за это пиво, угрюмо смотрел в зеркало за барной стойкой, поднимался, уходил, возвращался и садился рядом со следующей жертвой. Меня очень любили женщины сорока лет, а я с радостью стирал свои обоссаные джинсы в сверкающих туалетах их апартаментов.

Без жены и чемодана жить легче, только стоит сообразить, где ночевать. В легкой погоде Вирджинии  я спал в кустах у железной дороги. Ранний поезд будил меня вовремя для работы. Я выбрил бошку в ирокез. Я выкидывал старую одежду и покупал новую, каждый раз, когда мне приходила зарплата. Я ждал свою Грэйси, я смутно надеялся что, когда она «попробует все остальное», я окажусь «тем самым». Я стоял за барной стойкой, повязанный нелепым платочком, чтобы клиенты не видели мой ирокез, и моя Грэйси вошла в ресторан, положила перед мной письмо, и ушла. Я прочитал письмо, выкинул обручальное кольцо и ушел в лучший запой своей жизни.

Никогда я не чувствовал настолько свободно. Я начал увиваться за каждой, что была поблизости, а пьяным даже не различал их имен, или как они выглядели. Я взломал чей—то гараж через крышу и спал там, правда, когда шел дождь, мне снова приходилось покупать новую одежду. Мне очень нравилось быть бездомным. Только, очередным вечером, я зашел в очередной бар с очередной подругой. Теперь я знаю ее имя, но тогда была определенная очередность. Скорее всего, в какой-то момент я сделал что-то не так, после чего бармен сказал мне:
— Возьми-ка ты свою жирную сучку и отправляйся на второй этаж в бильярд.
Я обиделся, что мою очередную какой-то засранец обозвал «жирной сучкой». Она была везде достаточной.

Я, честно говоря, чересчур обиделся. Я родился больным ребенком и привык не обижаться на остальных, более социально вмещавшихся, а тут вдруг на «жирная сучка» аж задрожал.
— А как вас зовут, извините? — спрашиваю.
— Эвин. Эвин Вилльямс, — мудила мне говорит.
А зрачочки у него узенькие, и губки покусывает. И имя его — популярный брэнд дешевого виски — «Эвин Вилльямс». У каждого вагончика кто-нибудь да разобьет бутылку за мертвых братков.
— Эвин, Эвин. — смотрю на него глупо. — Я еще два раза попрошу тебя извиниться за «жирную сучку».
Он, подлец, большой и высокий, через бар перегнулся, узенькие свои зрачочки мне всверлил и говорит:
— Ты и твоя жирная сучка на второй этаж побыстрее шевелитесь.

Я уж совем обиделся. Меня и жена кинула, и бармен не уважает.
— Послушай, — говорю, — давай в последний раз попробуем.
А он опять меня посверлил обкокаиненными глазками и с размаху отвечает:
— Жирную сучку на второй этаж, вместе со своей тощей задницей.
А у меня мордас кругленький и нос картошкой, глазами только хлопать и умею. К тому же, на двух протезах ходить — всегда бухим выглядеть. Я даже бороду однажды отрастил, чтоб ветераном прикинуться.
— Ладно, договорились.
Прошу очередную свою на второй этаж подняться, на улицу выхожу, подбираю доску, на которой ресторан расписывает разноцветными мелками свое меню для проходящих мимо туристов, возвращаюсь в бар и громко говорю:
— Эвин Вилльямс!
Бармен поворачивается, и я изо всех сил бью его доской по голове.

В таких ситуациях, конечно, не думаешь, но я точно помню, как обрадовался его громкому падению на пол. Бедный Эвин сбил какие-то баллоны, которые, шипя, крутились по плитке, когда, обогнув бар, я поставил одно из своих пластмассовых колен ему на грудь и начал выбивать все его левые зубы, спрашивая: «Я и моя жирная КТО?» (вылетевший зуб звонко бьет в шипящий баллон)
Я И МОЯ ЖИРНАЯ КТО?

В это время на сцене неподалеку играл теперь уже более-менее известный фолк-бэнд Old Crow Medicine Show. Их бородатый игрок на банджо спрыгнул с подмостков и схватил меня за ногу, наивно полагая, что спасет несчастного бармена от долгих визитов к дантисту. Он крепко ухватился за мой грязный башмак и выдернул один из моих протезов, чаплински при этом свалившись на пол. На секунду, я перестал бить человека по морде и обернулся, чтобы посмотреть на такой бесценный момент. Парень сидел на полу, сжимая мою фальшивую ногу, продумывая, как он однажды расскажет эту историю.

Хаос. Куда деваться? — знаю, что в полицию уже позвонили, а бегать я не умею, как и в баскетбол играть. Получив обратно потерянный протез я поднялся, вышел на улицу и медленно дошел до следующего ресторана. Я заказал пинту, быстро ее кончил, оставил деньги на стойке, прошел мимо сортира на кухню, вышел через служебный вход в парковку и закатился под ближайшую «Субару». Субару на меня чем-то капала, не согласившись с вторжением в личное пространство, но я ее понимал. Через пятнадцать минут я позвонил Эмбер, жирной сучке.
— Ты где?!! — бодро взвизгнула она, — Тут все про тебя спрашивают!
— Дорогая, — сдерживая раздражение, сказал я, — Подбери меня, пожалуйста, в парковке за рестораном «Омни» и отвези домой, у меня возникли проблемы. Я буду очень обязан.
Удивительно, но она появилась и отвезла меня домой. По пути я позвонил своей тогда еще жене и попросил говорить всем, что я уехал в Монтерей неделю назад.

Моментальная карма не знает звука часов — я тоже тогда работал барменом в ресторане Моно Локо. Каждый день мне приходилось пересекать главную улицу города от моего мокрого гаража до моего заработка, и каждый день я ожидал жирного копа, который нацепит на меня браслеты и уведет в так называемый «комплекс» — нашу окружную тюрьму. В конце концов, как трудно найти русского на двух протезах в Вирджинском городке с популяцией в 75 тысяч? Так прошло два месяца.

Вирджинию называют «Штатом президентов», поскольку восемь из сорока с лишним вышеупомянутых выходцы оттуда. Ранние колонии были созданы там, и не зря этот штат считается одним из самых консервативных. Некоторые ожесточенные бои во время их гражданской войны происходили на территории Вирджинии, и столица штата, Ричмонд, по-прежнему гордится статуей генерала Ли (проигравшего), чья рука указывает на юг. Вирджиния — южане и консерваторы, но Шарлотсвилль, где я жил — оазис либералов. Один из отцов так называемой демократии и авторов декларации независимости, последователь философии Джона Лока (не из сериала Лост), Томас Джферсон, жил в мини Белом доме в Шарлотсвилле и основал (в Шарлотсвилле же) университет Вирджинии. Также он умудрился завести кучу детей с одной из своих рабынь, и город уже в 2006 году попытался в ее честь назвать улицу, но некоторые воспряли, заявив, что если улицу называются в «нашу» честь за то, что мы ебали президента, лучше не подавать такой пример детям. Это все во время благодатных времен Клинтона. Я точно знал одно — никакой коп в либеральном Шарлотсвилле мне сильно не навредит. Но все равно иногда трусил.

Главная улица городка когда-то действительно была «главной улицей». Ее периодически грунтовали, чтобы все четыре глянцевых форда модели «Т» могли гордо проезжать мимо церквей и кабаков (даже был бордель). Потом форды ставили в гараж и через месяц по заново грунтованной дороге они выезжали на радость обывателей. Но потом вдруг случился туризм. Какое-то количество людей решило, что неплохо проводить свой отпуск посещением мини Белого дома одного из отцов декларации независимости Томаса Джефферсона. Всем фордам модели «Т» приказали отъебаться, и главную улицу сделали пешеходной, замостив ее кирпичом. Периодически по этой кирпичной улице, сжатой ресторанами, магазинами и галереями, бродят гусиной цепочкой пухлые американские туристы, томно двигая ресницами на почти незаметного гида, а вслед за ними по-птичьи семенят японские туристы, чей щебет и вспышки мыльниц маскируют мой переход до работы. А всем копам на главной улице приходится наряжаться в шорты, прицеплять девятый калибр и бляшку к тем же шортам, и патрулировать на велосипедах.

Одну из этих ментов-велосипедистов звали Нэнси, и ее любили все бомжи. Ей было где-то сорок два года и однажды она меня выручила. Мне приходилось иногда зарабатывать так, что общение с законом считалось плохой формой, но мне нужно было попросить об одолжении. Чтобы я не чувствовал себя крысой из-за разговора с ней, Нэнси рассказала мне историю о том, как она очутилась в шортах на велосипеде. Как выше было сказано — все бомжи были влюблены в Нэнси. Однажды, наклянчив достаточно мелочи и пропив самую малость, они купили ей сережки и ужин в бутербродной. Причем, она уверяла меня, в сережках были настоящие бриллианты. Но бутербродная была дешевой, поскольку бомжи истратили всю выпрошенную наличку на бриллианты. И пока они несли поднос с заказом к их столику, они, якобы, накапали ЛСД в ее сэндвич. А она в то время была патрулем, и выезжала на экстренные вызовы с группой ментов происхождением из гопоты.

А менты происхождением из гопоты, это те самые, в которых периодически стреляют. Они наверняка отслужили — кроме ментослужбы после армии нет почти ничего. И трусить они не любят, они скорее струсят трусить. Наглые засранцы с оружием и Нэнси, которая не в курсе, что ее накормили кислотой, выезжают на вызов. Тут стоит упомянуть, что в Вирджинии есть две эпидемии. Одна — цикады, а другая — светлячки.

Нэнси волнуется, бронежилет жмет, девятый миллиметр потерял предохранитель, пианино пьяно, уличные фонари выслали сообщение в личку, карлики с острыми когтями ждут по прибытию ради туфлей на шпильках. Двери микроавтобуса открываются в ночной мрак и весь наряд (человек шесть) спокойненько прыгает в темноту, только Нэнси прыгает в эпидемию повсюду летающих светлячков. А как они мигают! Она так и застыла на тротуаре, пока остальные не оттянули какого-то там поляка от почти до смерти забитой жены, закольцевали его, обсудили, оставить ли старушку Нэнси светлячкам, и загрузили ее обратно в микроавтобус. После этого ей выдали шорты и велосипед. И именно она меня арестовала, когда сезон туристов окончился.

Я шел себе по той самой главной улице уже достаточно безмятежно, когда в тех самых шортиках, на велосипеде и при бриллиантовых сережках, подрагивающих из под черно-белого шлема а-ля «Бенни и Джун» ко мне подрулила Нэнси.
— Русский, — сказала моя отчаянная велосипедистка, — На тебя выписано столько канцелярии за телесные повреждения с преднамерением на убийство, что я срочно должна тебя арестовать. Если я тебя сдам в комплекс, меня, может, наконец вернут на патруль. Я вообще стану детективом, ты — опасный преступник.
А день был четверг.
— Нэнси, — говорю, — Я тебе и так должен, но мне нужен адвокат. А я все деньги пропил. В следующий понедельник я сам сдам себя в контору. Дай мне этот выходной заработать чаевых на адвоката. А если нет — сяду на раму твоего черного велосипеда и спокойно пересеку этот Стикс, ухватившись за твои шикарные бедра, пока ты крутишь педали.
— Засранец ты, — сказала Нэнси. — И шарм у тебя пошлый. Просто в бумагах обозначь меня арестующим офицером.
И уехала. Я отработал и в понедельник пошел сдаваться.

Сдаваться было очень сложно. Я сразу сказал девушке в окошке, что я опасный преступник и что на меня много канцелярии, и что Нэнси меня арестовала. Девушка сказала, что поскольку арестующего офицера со мной нет, я должен подождать на лавочке. Я присел и долго сидел, как в нашей поликлинике. Потом пошел в сортир, где братки курили траву. А пока мы курили траву, в сортир зашел сержант и всех нас, арестованных, опять арестовал. Траву он изъял, сказал ждать на лавочке и сортир запер на ключ.

Мне стало печально. что даже опасный преступник из меня никудышний, но неожиданно появился мент с какими-то бумажками. Он радостно сообщил мне, что он из Канады и свободно говорит по-русски. Затем он начал неплохо говорить по-русски. Мы оформили все документы и пошли в гараж, чтобы он смог отвезти меня в тюрьму. Мы подошли к достаточно типичной полицейской машине, с решеточкой между передним и задним сиденьем. Канадский гусар посуровел и спросил:
— Оружие есть?
— Нет.
— Наркотики есть?
— Нет.
— Садись, пассажир, — немного грустно сказал мне мент из Монтреаля, — И притворись, что все это ужасно, когда мы приедем в комплекс.
— Зачем?
— Да ты ведешь себя, как уголовник, а охрана не обрадуется. Это тебе не прогулка в парке.

Женя Янович. Развод

Женя Янович. Развод
 

Ворота тюрьмы очень впечатляют. Ты долго сидишь на заднем сидении полицейского крузера и сквозь решетку смотришь, как медленно они открываются. Впереди много канцелярии, хочется пройти всю шарашку и скорее уснуть. Наконец машина двигается, но там вторые ворота, медленнее предыдущих. Канадец сдал меня, что-то подписал и уехал. Меня привели в зал, где трех человек в оранжевых комбинезонах выписывали в более крутое заведение. Из этого зала шли два коридора и я мог поглазеть на камеры с заключенными, которые, к моему легкому разочарованию, сидели не за решетками, а за дверьми из толстого прозрачного пластика. Зоопарк мелких преступников.

Принимающий меня офицер за стойкой, похожей на бутербродную с компьютером вместо кассы, попросил меня закатать рукава и принялся печатать мои пальцы по свежему бланку. Будучи эмигрантом, я не раз проходил через это в федеральных службах и пока с любопытством оглядывался. Офицер, макая мой правый средний палец в чернильную подушечку, вдруг фыркнул:
— Ручки-то потные. Нервничаем?
Я с недоумением посмотрел на свободную руку и ответил:
— Да вроде нет. Об тебя, похоже, испачкался.
Тот нахмурился и, допечатав до последнего мизинца, крикнул:
— Тайрон! Обустрой заключенного!

Подошел на редкость толстый даже для этих мест черный коп с тонюсенькими жидкими усиками, молча взял меня под локоть и повел вниз по коридору. Мы оказались в маленькой комнатушке с единственным стулом и рядом жестяных шкафов. Тайрон быстро меня обыскал, спросил, нет ли в жопе анаши, но проверять не стал. Затем он выдал мне оранжевый комбинезон и велел раздеваться, включая протезы, но не трусы, и наряжаться в новый смоукинг. Он так и сказал: «Твой новый смоукинг».

Затем он вышел, а я пока разделся и залез в оранжевое, правда, протезы оставив на себе. Пошутил, наверное, показалось мне, протезы—то зачем снимать? Как мне без них? Но Тайрон вернулся с инвалидной коляской, в которой флегматично подрагивал рулон тонкого матраса и одеяла.
— Я тебе сказал протезы снять? Вы все, русские, по-человечески не понимаете? Мне, может, помочь?
Он быстро загорался из абсолютного флегматика в борца революции, черную пантеру. У него даже начиналась одышка.


Мне не хотелось показаться очередным белым агрессором американских меньшинств и я быстренько снял ноги. Тайрон запихнул мое шмотье в жестяной шкафчик, а затем долго устраивал туда несчастные мои пластмассовые подпорки в дорогих ботинках. Наконец, поместив мои протезы валетом в нижнее отделение шкафчика, он, глухо говоря что-то своей бабушке в жиденькие усы, велел мне расписаться о сдаче имущества (на бланке он даже указал, что в моем кошельке, кроме сорока двух долларов была рваная упаковка от презерватива и визитная карточка моего агента), подкатил коляску, в которую я бодрячком залез, и вдруг велел нагнуться головой до колен и сцепить пальцы за спиной «как можно ближе к жопе». Я немножко удивился, но решил посмотреть, что у Тайрона за идеи.

Тот надел на меня наручники, позволил сесть поудобнее и покатил меня куда—то по коридору. Он был настолько толстым, что его брюхо чуть не выталкивало меня из кресла каждый раз, когда он делал шаг. А в руках, закованных за спиной, мне и ухватиться не за что.
Я обиделся.
— Ты что, Тайрон, — говорю, — Так переел, что боишься, что без наручников я из коляски выпрыгну и от тебя быстренько уползу?
Тот подвез меня к очередной двери, буркнул что-ьлто в рацию и затолкнул меня внутрь так, что я, сам того не желая, выпрыгнул из коляски.
— Вот для постели, — сказал мой черный пантер и кинул рулон матраса с одеялом в мою сторону.
Дверь закрылась.

Позже мне сказали, что, поскольку я обвинялся в вооруженном нападении и преднамеренном убийстве, а любой жесткий предмет у преступников моей категории изымался, мои протезы посадили в жестяную коробку в первую очередь. Я их не винил — когда мне было девятнадцать, я действительно снял протез и ударил им одного панка в клубе. Но, валяясь на полу в наручниках я, в основном, думал о том, что я смогу из этой ситуации извлечь, кроме истории. В первую очередь из этой ситуации я извлек опыт посещения тюремного душа.

Прикатив свою коляску зигзагами на одном колесе к радости остальных братишек, в предбаннике я разделся донага и осознал, что в большую открытую комнату, покрытую по-больничному зеленым кафелем, с душевыми трубами, как попало торчавшими из стен и полную голых татуированных уголовников мне придется, за неимением ног, заползать на коленях. Мне вспомнилась история, которую уже неведомо кто рассказал мне в лихих девяностых неведомо о ком, и как они себе на яйца прирастили крысиные уши. Якобы этот зэк поймал крысу и отрезал ей уши, а затем сделал себе на грязных своих тестиклах по надрезу, и уши эти приживил. И якобы, когда его спросили, зачем он это сделал, тот ответил: «Ну, для баб, естественно». Только незадачка — откуда бабы в мужской тюрьме?

Я, голенький, пополз на коленях в душевую.

Меня поселили одного в типичную двойную камеру, я думаю, пожалели за инвалидность. Но скука была невероятная, единственным избавлением служили полтора часа в «общей комнате». Это была большая комната со стульями, привинченными к полу, и телевизором, прикрученным к потолку. Там также была штанга и домино, но меня поразило наличие телевизора. Я вырос во времена перестройки в больнице и для нас, несчастных детей, никто к потолку телевизора не прикрутил. Те, что покрупнее и те, у кого были связи, или кто протаскивал «анашу в жопе», занимали стулья поближе к телевизору. Штангу никто не поднимал — она служила сидением. Переключатель был у охранника за пластиковым окном в маленьких дырочках и с ним долго ругались, пока он, наконец, не включал телевизор на канал, затребованный мужиками на передних сидениях.
— Прайм! — любили они смачно повторять, почесывая неопрятные татуировки, — Прайм табуретки!

В первый мой день, оказавшись в «общей комнате», я обрадовался, когда старики наконец уговорили охрану включить телевизор. Только все эти ребята с сомнительным моральным кодексом выбрали очень уж странное шоу для ежедневного просмотра. Это была какая-то мыльная опера с почти подростковой любовью, дьявольским старшим поколением и ужасными стрижками восьмидесятых. «Рабыня Изаура» — шедевр в сравнении. Я клянусь, что видел огромного скинхэда, размазывающего слезу по покореженной оспой и кулаками щеке, когда Нэлли рассталась с Майклом! Натурально, я волновался, заползая в душевую.

«Разбрызгиватели» просто торчали из стен как можно ближе к потолку, чтобы не дай бог никто их не оторвал, а под ними были небольшие углубления в кафельном полу. Никаких кабинок или «ширмочек». Я бодренько заполз в такое углубление под теплую воду и пару мексиканских мошонок справа и черных слева.
— Как там тебе внизу, рыбонька? — сказала мошонка Хуана и даже не засмеялась, а заклекотала, задыхаясь от собственной гениальности.
— Меня однажды «рыбонькой» назвали, — сказал я разглядывая мыло на веревке, — Просили одной из культей трахнуть. Это такая новая штука — ампутантам покоя не дают. Но вот обьясни — зачем мне мыло на веревке? Даже если я его уроню, все равно нагибаться не придется.
Хуан заклекотал, а черный справа сказал, что такое надо будет отметить в общей комнате.

Через три недели мой адвокат сообщил мне — несчастный бармэн Эвин Вильямс осознал, что моя депортация обратно в Сибирь никакой выгоды не принесет и согласился снять обвинения, если я оплачу его больничные счета и добавлю налички в размере его двухмесячной зарплаты, поскольку он потерял свою работу из-за нашего конфликта. По истечению какого-то времени меня выпустили. Тот самый канадский коп приехал за мной на крузере и подкинул меня до главной улицы Шарлотсвилля.
— Ну что, русский, — сказал он мне на прощание, — Ты теперь в системе. Закрутились шестеренки. До скорой встречи.
Я вышел на улицу с новой корявой татуировкой от плеча до запястья, сорока двумя долларами и порванной пачкой от презерватива

Женя Янович

Author

Женя Янович

голосов

Вы должны быть зарегистрированы, чтобы комментировать статьи и отправлять сообщения непосредственно редакции. Пожалуйста, войдите или создайте бесплатную учетную запись пользователя.