Yep It`s Not Nope

Гэри Валентайн. Нью-йоркский рокер: моя жизнь в пустом поколении

Past Perfect / Punk, CBGB, 70s, Playlist 16 Август 2018
 (фото: )

Тернистый путь из хиппи в панки через глэм Гэри Валентайна, басиста Blondie, в переводе Татьяны Ежовой с саундтреком. Журнальный вариант


Мне не избежать моей судьбоносной любви, моей amor fati.

Глава Первая

Ночь убийц в губной помаде

Я послушал первый альбом The New York Dolls и он мне очень понравился. Звучал он как правильные The Rolling Stones. Но я еще не понимал, как воспринимать их фото на обложке. Доллз выглядели стремно и это в целом впечатляло. Скорее стремно, чем круто. В те времена спровоцировать грязных дебилов, проводивших школьные годы за избиением хиппи вроде меня, много времени не требовалось.

Позже, когда я начал краситься и обсыпаться блестками, в Нью-Джерси мне часто приходилось отбиваться от атак и меня обзывали пидором. Чем-то все происходящее напоминало Заводной Апельсин. Я понял это, когда в драке бандит вытащил нож и мне пришлось убегать в туфлях на платформе. Это было довольно трудно.

Когда я приехал в Нью-йоркскую Академию Музыки на East 14th Street, чтобы посмотреть легендарный концерт Доллз, состоявшийся 15 февраля 1974 года и названный «Резней в день Святого Валентина», я еще не был блестящим парнем. На мне были джинсы, свитер и старая армейская поношенная куртка. Я считал, что выгляжу вполне в тему. Когда я вошел, казалось, будто Хэллоуин наступил на восемь месяцев раньше. Или же я оказался на Марсе.

Я раньше никогда не видел сразу столько разодетых и накрашенных людей. Однажды у бара Fillmore East на Второй Улице, куда мы с другом пытались проскользнуть на концерт группы Феликса Паппаларди Mountain, ко мне прицепилась очень мужеподобная черная женщина. Существо возникло из тени, хлопая в ладоши и говоря: «Хочешь сплясать со мной буги-вуги, дорогуша? Хочешь буууги?». До меня сразу дошло, что за такое надо отбрить. Я услышал, кто-то произнес drag queen и догадался, что это мужчина, переодетый в женщину. Оставшуюся часть ночи мы с другом только об этом и говорили. Но это не подготовило меня к вливанию в аудиторию Академии Музыки. В этой толпе я понял, что мой хипповский прикид не работает и мне как можно скорее нужен новый.

Все были разодеты в пух и прах. Инородная культура — подводка для глаз, губная помада, туфли на платформах, тушь, обтягивающие леопардовые колготки, косматые начесы до потолка, кудряшки в стиле Little Orphan Annie, перчатки без пальцев, мини-юбки, чулки в сеточку, лак для ногтей, накладные ресницы, брюки из атласа, утягивающие шорты из красной кожи, цилиндры и черные кожаные сапоги до колен, — поразила меня как только я вошел. И блестки. Везде были блестки. Девушки в блузках с низким вырезом посыпали ими ложбинки. Все пульсировало сексом, причем намного сильнее, чем на всех тех рок-концертах, что я был раньше. Я будто попал на фантастический бал-маскарад. И это было во сто раз интереснее, чем надоевшие выступления стариканов Grateful Dead, где немытые хиппи глушили вино из кожаных фляжек. Академия Музыки была домом бурлеска, возвращающим вас в ревущие двадцатые. Сам район на Четырнадцатой Улице изобиловал проститутками из местных борделей, что тоже укладывалось в эстетику Доллз. Основная идея была примерно такой — «используй шанс изменить себя, позволь себе стать кем-то еще».

Открывал этот вечер Эллиот Мерфи. В то время eго нередко сравнивали с Диланом, и предполагалось, что он будет cледующим Большим Событием. Не знаю, что с ним потом произошло. Да и выступления не помню.

А после играли Kiss. Они были еще неизвестны и только-только подписались с лейблом Нила Богарта Casablanca. Они тоже красились, но выглядели в стиле Элиса Купера, эдаким эрзацем демонической лиги. Они играли по кабакам где-то на Лонг Айленде. Но они особо меня не интересовали — они появились позже Доллз и находились под сильным влиянием Доллз. И, что самое печальное — именно им улыбнулась удача и они обрели славу, — в отличие от тех, кто на них повлиял.

Следующее событие на сцене изменило мою жизнь. Когда я увидел Доллз, они уже достигли своего пика настолько, насколько позволяла карьера и в ускоренном темпе становились вчерашними новостями. Они были слишком хороши чтобы оставаться рок-звездным мифом. Они были хороши еще до того как стали продавать пластинки и поддерживать этот миф. Их взлет и падение — классический пример фиаско.

David Johansen, Johnny Thunders. Photo by Bob Gruen

David Johansen, Johnny Thunders. Photo by Bob Gruen

Еще до первой пластинки, в 1972 году во время тура по Англии барабанщик Доллз Билли Мурсиа утонул в ванной, передознувшись барбитурой. Английская рок-пресса их любила. Melody Maker назвал их «следующей сенсацией». Ник Кент из New Musical Express говорил, что они «единственная группа, которая показала от и до, откуда должен происходить рок семидесятых».


Nick Kent, New Musical Express, 25 August 1973
THE NEW YORK Dolls are trash, they play rock ’n’ roll like sluts and they’ve just released a record that can proudly stand beside Iggy & The Stooges’ stupendous Raw Power as the only album so far to fully define just exactly where 1970’s rock should be coming from.


Вскоре после смерти Мурсии их менеджер Марти То, работавший на Buddah Records (фабрике бабблгама шестидесятых), подписал Доллз на Mercury Records. В то время Доллз играли перед тусовкой вымазанных косметикой подростков в Комнате Оскара Уайльда в легендарном Mercer Art Center на Mercer Street. Центр был меккой нью-йоркской рок-сцены пока бродвейский Central Hotel, в котором находился центр, просто не обвалился в августе 1973.


Meyer Liebowitz/The New York Times

В Нью-Йорке хороших тусовых мест было немного. Был клуб Max’s Kansas City на Park Avenue, приют тусовки Уорхола. Позже с ним стал конкурировать CBGB, ставший колыбелью панка, но тогда Max’s был чуть ли не единственным местом для интересных мероприятий. А в 1972 году Мерсер — театральный комплекс, существующий вне Бродвея, — решил приглашать рок-группы и оплачивать их выступления.

Первая по-настоящему андерграундная музыкальная сцена началась в Нью-Йорке в 1966-м, когда Velvet Underground своим шоу Exploding Plastic Inevitable открыли клуб The Dom, который находился на St Marks Place. Но до того времени, пока Доллз не покорили сцену в Академии Музыки, официальный рок-мир в открытую отворачивался от этого андерграунда.

Смерть Мурсии словно в насмешку быстро вознесла их и так же быстро опустила. Как только Джерри Нолан занял место Мурсии за барабанами, их почти сразу же подписали на запись пластинки. Но смерть Куклы Билли в то же время принесла Доллз дурную славу. Глэмово-китчевый вид не помог — он хорошо пошел в Англии, там была глиттер-сцена — от Марка Болана до Боуи. В Америке же вызывающе одетые рок-звезды не впечатляли ни лейблы, ни диджеев, ни критиков, обросших жирком и слушавших Emerson, Lake and Palmer, Yes и Doobie Brothers. Наркотики и бухло также определенно не способствовали. Басист Артур Кейн частенько прикладывался к рюмке, вокалист Дэвид Йохансен тоже был не дурак выпить. Лидер-гитарист Джонни Сандерс вместе с Джерри Ноланом пристрастились к героину и занялись саморазрушением в буквальном смысле.

Хотя первая пластинка New York Dolls и продалась в количестве 110 000 копий, в Mercury ожидали большего, поскольку ориентировались на восторженные публикации годичной давности.

Спустя несколько месяцев после концерта в Академии вышел их второй альбом с метким название Too Much Too Soon (название позаимствовали из мемуаров смертельно больной актрисы Дианы Бэрримор). В биллбордовских чартах он не поднялся выше 167 места и все стало окончательно ясным.

Но в Нью-Йорке они, по словам самого Йохансена, «были наилучшим явлением со времен Боско». По крайней мере, для меня их концерт в Академии Музыки это подтвердил.

Боб Груэн — фотограф, который снимал всех, от Стоунз до Секс Пистолз, а позже часто фотографировал Блонди, — подал идею затеять концерт на День Святого Валентина. Это был намек на резню в Валентинов день, когда чикагский гангстер Аль Капоне уничтожил банду соперников. Это стало частью сценария классической кинокомедии Билли Уайлдера Некоторые любят погорячее (1959).

Концерт Доллз начался стилизованной под тридцатые хроникой, где они изображали знаменитую банду Убийц В Губной Помаде (Lipstick Killers), участники которой грабили банки и перед каждым налетом должны были красить губы. Это было смонтировано со старыми документальными съемками: Гитлер гладит головку гитлерюгенду, голливудский гример гримирует бейсболиста Бэйба Рута, бунт в тюрьме. И все это были Доллз. Убийцы В Губной Помаде стреляли прямо в камеру, а серьезный голос за кадром предупреждал, что никто не может сказать, где и когда они снова откроют стрельбу.

Эти съемки в виде банды потом во многом определили их имидж. Фильм заканчивался тем, что Доллз бегут по Четырнадцатой улице, орут, стреляют из автоматов и наконец врываются в театр. Далее, насколько мне известно, Убийцы В Губной Помаде из коридора выбежали на сцену.

Боб Груэн позднее отметил, что для некоторых этот концерт стал одним из самых важных впечатлений в жизни. Меня, во всяком случае, выступление Доллз тем вечером убедило в том. что не надо быть Эриком Клэптоном для того, чтобы играть на гитаре. Для этого даже не надо быть Джорджем Харрисоном. Все, что нужно — сыграть ля мажор как Джонни Сандерс в Personality Crisis. Тогда же я решил, что хочу этим заниматься.

Концерт в Академии Музыки был первым для меня живым концертом Доллз, давшим возможность попробовать их на вкус. Спустя два месяца это стало частью моей жизни — вышел их альбом Too Much Too Soon. Либер и Кребс, агенты Доллз, объявились с идеей «мирового турне» — со всеми возможными остановками на острове Манхэттен. И Йохансена через какое-то время упрятали за решетку за непристойное поведение и провоцирование беспорядков в Мемфисе, когда Доллз играли на разогреве у Игги Попа. Даже по сравнению с Игги он вел себя чересчур дико. Но в Нью-Йорке Доллз были королями.

Звукозаписывающая компания окончательно потеряла терпение — они постоянно нарывались на скандалы в барах и гостиницах, один допился до центра детоксикации, двое других вязли в трясине хмурого.

Но в Нью-Йорке Доллз не могли ничего сделать неправильно. Частью их «тура» стал убогий клуб на Восемьдесят второй Ист-стрит (82 East 4th Street) в Ист Вилледже с весьма неоригинальным названием Club 82. В пятидесятые и шестидесятые Club 82 был одной из первых площадок для трансвеститов. В семидесятые все желающие уже могли переодеваться в открытую, поэтому клуб находился на последнем издыхании. Однако после выступления Доллз 17 апреля 1974 года Club 82 превратился в одно из культовых мест нью-йоркского музыкального андерграунда.

Rock Scene, Оctober 1974

Между обрушением Мерсер Арт Центра и началом деятельности CBGB группы вроде Stilletoes (предшественники Blondie), Suicide и Уэйн Каунти, а также такие жертвы глиттера как Teenage Lust и The Harlots of 42nd Street выступали в этом клубе. А знаменитости вроде Лу Рида и Дэвида Боуи ходили сюда, так сказать, на дикую сторону. Весной и осенью 1974 года это место было своего рода моим домом вдали от моего родного дома. Новоприобретенная «семья» да пара новых друзей.

* * *
В начале 1974 года Зельда, шестнадцатилетка, с которой я потерял девственность, сказала мне, что беременна. Зельда была чересчур опытной для девушки-подростка и однажды ей взбрело в голову соблазнить меня. Мне было восемнадцать, и я учился на первом курсе университета. Родители Зельды жили раздельно. Она с двумя старшими сестрами, Мэгги и Роксаной, проживала с отцом. Он работал по ночам и это означало, что у девушек было место для личной жизни. Почти каждую ночь они оттягивались на вечеринках, где наличествовало много наркотиков, мальчиков и секса. На одной из таких вечеринок Зельда и прибрала меня к рукам.

После того, как я переспал с ней впервые, я перестал бывать в их доме. Но спустя несколько месяцев я опять столкнулся с ней. Тогда-то мне она и сообщила. Она сказала также, что Мэгги и Роксана переехали в Нью-Джерси. Сама Зельда жила теперь у матери и собиралась как-то навестить сестер. Она знала, что они будут рады меня видеть, поэтому спросила, не хочу ли я присоединиться.

Я вернулся домой поздно — после того как еще раз переспал с Зельдой. Я пытался понять, что значит ее беременность. Конечно, мне стоило вернуться еще позже, потому что встала мать и устроила истерику. Мои отношения с родителями можно было назвать в лучшем случае кошмарными. Этой ночью что-то щелкнуло и я понял, что больше не могу. Я снова надел пальто, бросил в рюкзак какие-то вещи, попрощался и вышел. Из телефона-автомата позвонил Мэгги. Через час я вылез из автобуса, нашел нужный дом, позвонил и поднялся по лестнице. Затем я рухнул на диван и отрубился. Утром у меня началась новая жизнь.

* * *
Хотя Мэгги и остальные любили кислоту, предпочитали на нью-джерсийщине все же косяк. Мэгги оплачивала какие-то счета и даже приносила немного наличных. Я не был уверен, но спустя пару дней моего пребывания стало понятно, что она со своим дружком разводит людей — как минимум иногда. Выяснилось, что я, покинув свой дом, живу с наркоманами и шлюхами.

Какое-то время я еще посещал универ, но жизнь в тусовке пересилила мои мотивации. В середине второго семестра я бросил учебу и погрузился в повседневный быт сестричек — постоянные гулянки, воровство и выпрашивании просроченных продуктов в случайных магазинах.

Желаемое требовало энергозатрат. Однажды после кислотной ночи в Сентрал Парке мы шли по Пятой, аская у прохожих мелочь. К Вашингтон Скверу у нас уже прилично набралось. Кроме того, в темных очках я мог изображать слепого, правда, с меньшим успехом.

Девушки относились ко мне как к члену семьи. В их глазах я был шурином. Комочек, подрастающий внутри Зельды, это подтверждал. Хотя Зельда продолжала ходить в школу и жить с матерью, она приходила к нам так часто, как могла. Ее мать еще не знала о беременности. А вот когда узнала, все силы ада вырвались на свободу.

Одной из книг, что я сунул в рюкзак, были Цветы Зла Бодлера. В то время я увлекался идеей декаданса. Читал Оскара Уайльда, сходил с ума от Бердсли и знал всех поэтов-символистов конца девятнадцатого века. Еще одной любимой книгой была Наоборот Гюисманса. Я был очарован героическим «восстанием против природы». Идея закрыться в заполненном любопытными безделушками темном особняке для исследования необычных ощущений и редкостных удовольствий казалась привлекательной.

Наш раздолбанный односпальный флэт, провонявший кошачьим песком, мусором и нестиранной одеждой, забитый полудюжиной человек (некоторые были законченными торчками), не был идеальным жильем. Но нищие не выбирают.

Интерес к декадансу подпитывался не только литературой. Год назад я открыл для себя глиттер-рок и сейчас подобрался к нему вплотную. Ответственность за это открытие лежит на Клеме Берке. В родной дыре Клем был типа звездой. В 1969, когда ему было пятнадцать, он сыграл в нью-йоркском Карнеги Холле с гаражной группой, где играл мой двоюродный брат. Клем поиграл в нескольких школьных танцевальных группах, а еще в кавер-группах, одна из которых называлась The Sweet Willie Jam Band. Я не был с ним близко знаком, но время от времени я попадал на танцы, где играла его группа. И тогда я помогал ему нести установку или тащил усилок гитариста. Его девушкой была знакомая хиппушка, к слову, познакомившая меня с творчеством Германа Гессе, и я часто видел их вместе. В то время у него были волосы до плеч и огромная борода. Он носил джинсовые куртки, банданы и, как многие в те дни, в той или иной степени напоминал Джерри Гарсиа.

Но к концу 1973 года Клем отказался от хиппового образа и открыл для себя глэм. Он обрезал патлы до уровня лохматости Рода Стюарта, избавился от бороды, стал броско одеваться и красить веки красным, что было опасной практикой в Нью-Джерси. Он познакомился с Роксаной на какой-то тусовке и стал бывать у нас. Не знаю, что об этом думала его девушка-хиппушка. А еще он приносил пластинки.

The Rise and Fall of Ziggy Stardust and the Spiders From Mars, Alladin Sane, Hunky Dory, луридовский Transformer, All The Young Dudes группы Mott The Hoople, а также All the Way From Memphis и их великолепный кавер Sweet Jane. Roxy Music, Steve Harley и Cockney Rebel. Клем был ходячей рок-энциклопедией и всегда выискивал ту группу, которую он предполагал в качестве Нового Большого События. Весной 1974 года это были The New York Dolls. Благодаря Клему я послушал их первый альбом.

Приблизительно в то же время, когда начал жить с сестричками, я столкнулся с двумя личностями, оказавшими большое влияние на мою жизнь. Первым был поэт-маньяк по имени Ronnie Toast. Позднее он обрел некоторую культовую славу, сочинив тексты к двум песням Blondie: Rifle Range и Cautious Lip. Он также написал аннотацию для альбома. Я ничего не знал о «cautious lip» («осторожной губе»). Но пару лет спустя, уже участником Blondie, я играл Rifle Range сто раз — и в CBGB, и во время тура, и в Plaza Sound на Radio City Music Hall, где мы записывали наш первый альбом. Второго звали Крэш.

Я не очень помню, как мы познакомились с Ронни. Но я знаю, откуда он получил свое прозвище. Мы вместе ходили в колледж, и в один кайфовый полдень убивали время за игрой в карты. Ронни не знал правил и поэтому бросал карты наобум. Я сказал ему: «Ты проигрался в дым, Ронни. Сгорел как гренка (toast)». Он подумал с минуту, согласился и в результате это прозвище к нему прилипло.

Ронни был одним из тех бедных жертв наркотиков, кто жил фантазиями других людей. Он употреблял поразительное количество наркотиков — практически все, что попадало в руки. Он действительно сочинял обворожительные стихи, но не имел представления об окружающем мире. Однажды его отец разбил пластинку Ziggy Stardust, потому что задолбался слушать это на полной громкость в четыре утра. Ронни принял ответные меры: взял папины брюки, поджег и бросил в водосточную трубу. Мимо проезжала полицейская машина и его спалили, после чего Ронни провел несколько недель в психбольнице штата. Это был не единственный раз. Через год, когда Крэш и я жили вместе в Нью-Йорке, родители Ронни решили, что ниу опять пора в психушку. Мы с Крэшем разработали план побега. Но когда мы примерно через неделю приехали в психбольницу и увидели Ронни, уже через секунду размышлений решили, что ему лучше оставаться там. Забили ему пару косячков.

Крэш был другого сорта. У него была небольшая квартирка в подвале дома неподалеку от сестричек. Там пахло дешевыми благовониями и травой и все время вопили Velvet Underground или Боуи.

Крэш сразу поразил меня внешним видом. Он был высокий и худой, носил синюю кепку и куртку в стиле Мао, тонированные «бабушкины очки» Roger McGuinn, черную футболку без рукавов, узкие черные джинсы и армейские ботинки. Также он пользовался румянами, губной помадой, подводкой для глаз и на одном глазу у него были накладные ресницы, как у Алекса из Заводного Апельсина. Мне рассказывали историю, как он и Ронни, одетые как droogs (участники банды из того же Заводного Апельсина) попали в новости, прорвавшись на концерт Доллз в Waldorf Astoria Hotel на Хэллоуин. Крэш бредил Ницше и на полном серьезе толкал телеги о Lїbermensch, имея в виду тему песни Боуи Oh You Pretty Things и выбор пути homo superior — сверхчеловека.

У него была репутация почти что убийцы. Он чуть не убил парня, который назвал его пидором. Юмор его был злобным. Однажды он привел домой трансвестита и сказал Ронни, что привел ему проститутку. Мы с Крэшем сели в соседней комнате курить траву. Через несколько минут Ронни завопил: «Член! У тебя ебаный член!». На что трансвестит ответил: «Идиот! Разумеется, у меня член! А ты чего хотел?».
— Ты ебаный пидор! Я поцеловал пидора!!!
— В чем проблема, засранец? Я думал, ты этого хочешь!

Шутейка была так себе и трансвеститу я скорее сочувствовал. Крэш выдал ему за хлопоты лишь немного травы и деньги на обратный поезд до Нью-Йорка. (Продолжение следует). 

голосов

Вы должны быть зарегистрированы, чтобы комментировать статьи и отправлять сообщения непосредственно редакции. Пожалуйста, войдите или создайте бесплатную учетную запись пользователя.